Латай меня на бой, лакай ты мою кровь

Все становится хуже. Падает вниз на сверхскорости. Глубже, и глубже, и глубже. Чэн не может тренировать мальчишку самостоятельно по очевидным физическим причинам, но и не находит оправданий тому, что остается в спортзале, когда того тренирует Би. Говорит себе: чтобы контролировать. Говорит себе: Би может быть слишком мягким, нужно не позволять ему этого. Говорит: чтобы видеть прогресс. Это вранье самому себе, и он это понимает. Вранье становится двойным, потому что на самом деле ему не нужно ничего контролировать, он полностью доверяет Би. Тройным, потому что Би не смягчается, а Чэну каждый раз приходится прилагать все больше усилий, чтобы удержать лицо при особо сильном ударе по корпусу или лицу мальчишки. Превращается в абсолютную ложь, когда Чэн понимает, что не хочет видеть его прогресс в умении драться. Не хочет, чтобы он дрался. И ничего не может с этим поделать — ни с собой, ни с мальчишкой. — Ай, — морщится Ксинг по правую сторону, когда Би бьет Рыжего в районе печени. Мальчишка автоматически обнимает сам себя руками — это короткое, но до ненормального трогательное движение, от которого сердечная мышца снова неадекватно сокращается, и Чэну приходится прикрыть глаза, сжать челюсти. Глубже, и глубже, и глубже. Ему хочется подойти и обнять его — так же крепко, как сам Рыжий обнимает его талию там, внутри вакуума дождя, верхом на Пепле. Склонить голову, выдохнуть в его верхний позвонок точно так же, как и мальчишка выдыхает в его шею. И вслушиваться в мерный ритм его дыхания напополам с раскатами громка, пока он остается рядом во время приступа. Глубже. И глубже. И глубже. Чэн, конечно, остается на месте. — Ты сегодня как тряпка, — скалится Би Рыжему в лицо. — Не выспался? Би продолжает что-то говорить, а мальчишка вдруг смотрит ему в глаза. Чэн едва заметно кивает. Не жди. — Ай! — вскрикивает Ксинг, когда Рыжему удается ударить Би по лицу. Губы опасно — предательски — дергаются в сторону улыбки. Чэн все ближе и ближе подходит к краю.

~

Становится хуже каждый раз, когда Чэн открывает шкаф. Там на вешалке аккуратно висит футболка, которую мальчишка так и не забрал. Она простая и дешевая почти до сентиментальности — белая, но уже немного выцветшая от многочисленных стирок. Вписывается в цветовую гамму гардероба, в линию маниакально развешенных по градации цвета вещей Чэна, но все равно выбивается. После их небольших выходных в особняке Чэн больше не предлагает Рыжему приехать к нему. Намеренно — чтобы посмотреть, станет ли тот настаивать. Рыжий не настаивает, но смотрит по-другому. Жаль, что нечитаемо. Когда Чэну начинает казаться, что он понимает мальчишку на два шага вперед, тот отталкивает его на четыре назад. Эта схема чисто математически никогда не приведет его к результату. Заталкивает только глубже, глубже, глубже. На какой-то немыслимой точке падения Чэну хочется снять футболку с вешалки и приложить ткань в лицу. Вдохнуть глубоко, медленно. Просто чтобы понять, впитывают ли его вещи этот природный запах ветра. Он себя останавливает. Он не готов оказываться так глубоко.

~

— Эй, — доносится из-за спины, и Чэн оборачивается на голос. Краем уха вслушивается в приглушенный разговор Би и Ксинга на другой стороне спортзала, пока смотрит Рыжему в глаза. Мальчишка как-то неуверенно мнется на месте, почему-то избегая слишком долгого зрительного контакта, и Чэн вопросительно вздергивает бровь. — Когда Акула-то? Вопрос бьет низко и грязно — в солнечное. Акула. Чэн уже практически забыл. Поначалу казалось, что время до этого неизбежного — обещанного — события растягивается, течет едва слышно и медленно, как смола. Неделю после того, как Рыжий выигрывает Пламя и они возвращаются из особняка, Чэн для мальчишки расписывает четко и ровно: тренировки, два раза — бой с новичками. Скучные и быстрые, но оба в его пользу. Но неделя заканчивается. И следующая тоже неизбежно закончится. С каждым днем Чэн все четче и четче понимает, что не хочет допускать этот бой. Он на девяноста девять процентов уверен, что Рыжий его проиграет. Оставляет один процент на чудо. И — превентивное чувство страха. Вины-ошибки. — Через неделю, — отвечает и отводит взгляд. — Более постного ебала я в жизни не видел, — фыркает Рыжий, кивая на его лицо. — Я уже говорил. Акула — это не Пламя. Даже не Ксинг. — Ты во мне сомневаешься? Прекрати. Пожалуйста. Хватит. Чэну приходится перевести на него взгляд. Глаза мальчишки глубже глубины. — Я не сомневаюсь в том, что ты способен выиграть, — спокойно отвечает он. — Я просто боюсь, что ты опять сорвешься. Эта формулировка — допущение, прокол, ошибка — бьет их двоих. Мальчишка коротко хмурится, взгляд его, янтарный до нереального, вдруг становится то ли тоскливым, то ли болезненным, то ли испуганным. Кадык при глотке снова красиво натягивает тонкую бледную кожу на его шее, и Чэн пару-тройку раз повторяет про себя: я просто боюсь, я просто боюсь, я просто боюсь. Хуже самой фразы только то, что она правдива. Этот страх рано или поздно разрушит и его, и мальчишку, и их что-то. В том или ином смысле, тем или иным путем. — Не ссыте, сэр, — словно опомнившись. — Я вас не подведу.

~

Чэн выныривает в реальность, когда она вдруг стонет слишком громко. Почти по-киношному — пошлый громкий звук ощущается как пощечина по барабанным перепонкам. Он даже не может отличить, симуляция это или нет. Скорее всего, нет, учитывая то, насколько сильно от нее — безымянной — несет алкоголем и травой. Наверное, она действительно получает невыносимое удовольствие, царапая ему спину длинными острыми ногтями, кусая куда-то в ключицу. Чэн не помнит ее имени. Не знает, спрашивал ли вообще. Она просто еще одна Джейн Доу в его постели. Ретроспектива вечера проносится перед глазами мокрыми бесформенными слайдами. Линг, которая сначала притаскивается в Пантеру, а потом уводит их с Би в ресторан ее отца. Извиняется без остановки за тот случай, трогает рукой его плечо весь вечер. Не осознает, что левое. Она пьяная изначально, под конец вечера — едва стоит на ногах. Би, который разрешает самому себе нажраться. Чэн, который позволяет ему заставить себя выпить больше, чем нужно. Ресторан сменяется каким-то клубом. Виски сменяется джином. Аккуратные прикосновения Линг в неверному плечу сменяются чередой чьих-то кистей, кожи, запахов. Длинных тонких ног, закинутых на собственные бедра. Длинных острых ногтей, игриво перебирающих его волосы. Длинных бессмысленных разговоров, которые Чэн не слушает. Подружки Линг напиваются так же быстро, как и Би. Одна из них протягивает через весь стол косяк — и Чэн позволяет себе сделать больше затяжек, чем нужно. Позволяет не спросить, что за трава. Позволяет откинуть голову на спинку кожаного дивана, пропахшего падением, и смотреть, как медленно начинает кружиться потолок. Не помнит, с кем — и как — из подружек уезжает Би. Только сейчас, выныривая и раскрывая глаза, всматривается, с кем уехал сам. Ее огненно-рыжие волосы красиво смотрятся на фоне черных простыней. Она стонет ему в ухо, сжимает его руками, смыкая ноги на корпусе, что-то шепчет. Кусает чуть выше ключицы. От нее несет водкой, травой, духами с запахом розы, шампунем и кремом для тела, и невыносимая дисгармония этих запахов заставляет Чэна дышать через рот, чтобы минимизировать воздействие. Но он целует ее мокро и рвано куда-то под челюсть — и на вкус она такая же искусственная. Он пьян, но не настолько. Он знает, что может сопротивляться. Может и должен. Но ее стоны громкие и пошлые, запах ненатуральный до тошноты, а волосы непозволительно рыжие, и Чэн позволяет. Позволяет себе. Почувствовать фантомный запах ветра, крови и соли — и как он наверняка вместо стонов рычал бы ему в шею, окажись на ее месте. Спустя полчаса, когда приложение оповещает о таймере ожидания такси, а за ней захлопывается входная дверь, прислоняется к стене в коридоре, сильно вжимая затылок и мутно глядя в потолок. Мажет взглядом по стоящему напротив зеркалу — замечает над ключицей следы-часики укуса. Понимает, что начинает забывать запах ветра. Понимает, что снова хочет его почувствовать — впритык, близко, громко. Глубже любой глубины.

~

После боя с новичком Чэн находит Рыжего уже на улице, снова под козырьком. Понимает резко и больно: мальчишка явно его ждет, потому что не курит, просто стоит, привалившись к стене. На лице нет никаких новых ран, даже сросшаяся полоска лопнувшей губы все еще целая, и Чэн хмурится. — Откуда кровь была? Примерно на пятой минуте боя Рыжий сплевывает кровь на пол Арены. Чэн одновременно с ним сглатывает слюну в сухое горло. Сглатывает и сейчас, когда мальчишка кривится, хмуро оттягивает нижнюю губу. Там, со внутренней стороны, небольшой кровоточащий раскол — результат столкновения собственных зубов с внутренней частью губы. Ничего страшного, но крови достаточно. — Ну и как бой? — буркает мальчишка, вытирая рот ладонью. — Ты хорошо поработал. — Да, в курсе. Он тупит взгляд в стену и неосознанно — нервно — жует нижнюю губу. — Говори, — хмыкает Чэн. Мальчишка набирает полную грудь воздуха, словно собираясь с силами. Слова его критически похожи то ли на признание, то ли на поражение: — Я это… с Лео-то нужно гулять? Именно то, чего Чэн ждал. Ловушка, в которую сам добровольно ступает. Он бы не стал. Если бы мальчишка не спросил, не поднял тему — не стал бы. Но мальчишка спрашивает. Самостоятельно, истерически честно, и по сжатым зубам и излому бровей видно, что эта простая фраза, нелогичная до основания, стоила ему огромного количества внутренних сил. — Если хочешь, — отвечает Чэн. — Не хочу, но давай. Усмешка тает в основании губ. Эта фраза описывает Рыжего больше, чем Чэн смог бы сформулировать. Они играют в нездоровые гляделки, где Рыжий постоянно норовит увести взгляд, сам не понимая, зачем и куда смотрит. Где Чэн заставляет себя оторваться от его лица, от бликов уличных фонарей на его радужке. — Мы на тачке поедем? — вдруг спрашивает мальчишка с плохо скрываемой надеждой. — Тебе она нравится? — Ну естественно, бля, — фыркает, как будто это очевидно. — Это ж Порш. — Я сегодня не на нем. Брови мальчишки хмурятся сначала в разочаровании, а потом в любопытстве. Каждый лишний взгляд на его лицо, иссеченное эмоциями по каждой линии, напоминает Чэну о разнице между ними. О том, какой Рыжий теплый. О том, насколько нельзя его замораживать, если хочется остаться хорошим человеком. Чэн никогда хорошим не был. Возможно, ему не стоит пытаться. — А на чем? — спрашивает мальчишка, и Чэн практически усмехается. Кивает в сторону парковки, мол, идем. И Рыжий идет, держась в двух шагах позади. Чэн спиной чувствует его дыхание, рваное на каждом выдохе от всех ударов по корпусу. Бой Рыжий выиграл, но новичок оказался куда сильнее, чем казалось на первый взгляд. Бой ценой пары пропущенных ударов по ребрам и изнутри разбитой губы. Парковка расстилается перед ними широким бетонным полигоном, и Чэн жмет кнопку на ключах. Фары его Фантома мигают практически пошло. — О-ху-еть, — выдыхает Рыжий, останавливаясь на месте. — Никогда не ездил на таком? Чэн практически уверен, что Рыжий бы сейчас посмотрел на него как на идиота, если бы его взгляд не был впечатан в каждый изгиб Роллс-Ройса, отливающего металлическим блеском даже в полутьме парковки. Он сам действительно не испытывает восторга от любых машин любой ценовой категории, но если какую-то может назвать любимой, то определенно эту. — Какого он года? — спрашивает мальчишка. — Двадцатого. — Пиздануться. Просто охуеть можно. — Я ему передам, — хмыкает Чэн, открывая для Рыжего пассажирскую дверь. — Сам скажу, — и мальчишка буквально влетает в салон. Чэн усмехается, пока он не видит. Наверное, в этом и есть единственный смысл дорогих машин — для него самого, по крайней мере. Потому что Би кайфует просто от факта наличия у него дорогого байка или дорогой тачки, он способен наслаждаться вещью просто за то, что она существует и какой она является. Это дар, не иначе. Гедонизм в чистом неразбавленном. В этой машине всегда пахнет безупречной искусственной парфюмерией, и Чэн косо смотрит на Рыжего, когда садится за водительское. Мальчишка оглядывает салон расширенными глазами, крутит головой, оборачивается к задним сидениям, и это что-то ломает, что-то рушит, что-то скручивает, потому что Чэн снова коротко усмехается, надеясь, что этого не было слышно. Они разные. Из разных миров. Мальчишка, возможно, видел такие машины только на картинках. Чэну вдруг хочется показать ему все остальное из своей собственной жизни, которую тот считает идеальной, к которой наверняка стремится. Ему двадцать, всего двадцать — и Рыжий, взращенный улицами среднего и низшего класса, наверняка представляет, как через пять, десять или пятнадцать лет будет водить эту машину, пахнуть так же, одеваться. Выглядеть. Казаться. Притворяясь, что прошлой жизни не существует. — Могу попросить Би прокатить тебя на яхте, — хмыкает Чэн, заводя машину. — У тебя есть яхта?! — Несколько. Внезапно становится некомфортно от идеи, что мальчишка может испугаться. Почувствовать себя так, как есть на самом деле — не на своем месте, чужеродным, лишним. Самозванцем внутри этого салона, пахнущего лучше, чем самые дорогие духи. Не вписывающимся, словно любой угол его тела сможет проткнуть кожу сидения. Но мальчишка просто удивленно выдыхает, качая головой, и выглядит до смешного по-ребячески. Это красиво — Рыжий в его машине. В самом неправильном смысле. На острие самых-самых-самых неправильных мыслей. В салоне Фантома теперь пахнет ветром, солью и совсем немного кровью. Чэн признается себе, что скучал по нему.

*

У Рыжего никогда не было домашних животных. Собака — слишком большая ответственность, а на котов у папы аллергия. После того, как папина аллергия перестала быть проблемой, было уже не до котов. Не до собак, хомяков, попугаев и черепах. Лишь бы самих себя прокормить — и уже заебись. Поэтому сейчас, после боя, ему странно бегать с Лео по парку. Странно и легко. Приятно и воздушно. Он все еще не спускает его с поводка, потому что Чэн — Би, вероятнее — потом его живьем закопает в этом же парке, если Лео даст деру, но это не особо мешает. Даже немного жаль, что старичок уже не может носиться достаточно долго — выдыхается, тяжело вываливает длинный язык из открытой пасти и громко дышит. Здесь, в истерически чистом и ухоженном вечернем парке, Рыжий сам громко дышит во всю площадь легких. Всплеск энергии — он знает — пройдет, как только за ним захлопнется дверь квартиры Чэна. Частично потому, что он за день и за бой все-таки задолбался. В большинстве своем из-за энергетики, ауры, характера этой сраной квартиры. В ней тяжело. Она, безжизненная, высасывает жизнь — урывками, украдкой, лишь бы протянуть еще немного. Лео садится рядом с высоким деревом, и Рыжий коротко треплет его за ухом. Он скучал. Ну пиздец. Он и вправду скучал — может, потому, что всю жизнь хотел собаку. Может, потому, что это Лео. Потому, что Лео — собака Чэна. Спустя почти три недели после их первой встречи Лео приветственно виляет хвостом так, будто собирается взлететь, и это приятно. Рыжий не знает, что именно поменялось за эти три недели. Может, его глаза. Может, Пепел. Может, в самом Рыжем что-то екнуло. Он думает. Ищет поводы, оправдания, мотивы. Когда спустя полчаса поднимается вместе с Лео на лифте, когда вставляет длинный ключ в скважину. Когда дверь открывается и впускает его, пропитанного вечером и бегом, в свою оскаленную пустоту. Рука крепко держит Лео за ошейник, чтобы он не понесся размазывать грязь по всему полу, и Рыжий отчаянно ищет ответы на свои же вопросы, когда Чэн выходит в коридор. — Как он себя вел? — спрашивает. Буднично. По-домашнему. — Норм, — кидает Рыжий. — Лапы нужно помыть. — Я сам могу. Рыжий сжимает зубы и задерживает взгляд на паркете. Задумывается, специально ли Чэн или действительно не понимает. Да, можешь, долбоеб ты. Молчание опасно кренится в сторону неловкости, когда Чэн говорит: — Выпить хочешь? Он не признается. Рыжий не признается, что давление в груди от этой фразы отпускает. Ни одной живой душе не скажет, что подсознательно этого предложения ждал, а если вдруг кто и узнает — перережет глотку кухонным ножом для хлеба. Он просто… он не знает. Говорит себе: поздно уже. Говорит: заебался за сегодня. Соскучился по Лео. Хочется выпить. Бухло у Чэна классное. Плазма крутая. Футбол, хуе-мое. — Да, — кивает. — Я… пока лапы помою. В ванной, под шум воды и дыхания Лео, он все еще старается думать, что дело в плазме, дорогом виски и Лео. Нет, в Лео-то дело есть. Просто процентов на пятьдесят. Ладно, тридцать. Плюс-минус. Рыжий выдыхает, глядя в черные непроницаемые глаза собаки. — Пизда, да? — говорит он шепотом. Лео, кажется, почти кивает. Чэн просто другой. Вот так, тет-а-тет, в замкнутом вакууме существования друг друга, он меняется. Штукатурка сыплется со стен, панцирь трещит и надрывается. И в кабинете Чжо, и в первый раз в этой квартире, и где-то посреди поля в лютых ебенях верхом на Пепле — это другой Чэн, дающий призрачный, но все-таки шанс узнать. Понять. Тот Чэн, рядом с которым пиздец скручивается в желудке адскими спазмами. Телефон жужжит, и Рыжий, наскоро вытирая руки ближайшим полотенцем, достает его из кармана. Лысый: ты где Блять. Вечно ему нужно все знать. За? Против? Похуй. Вы: у чэна Лысый: ноу хомо Вы: иди нахуй Жаль, что Лео нельзя мыть лапы вечно. Чэн уже сидит на диване, когда Рыжий заходит в гостиную. На столе два стакана: пятьдесят-на-пятьдесят для Рыжего и чистый для самого Чэна. Искусственный свет экрана плазмы красиво подсвечивает его скулы и уставшие глаза, и — может, еще не поздно вправить себе мозги и сбежать? — Что хочешь посмотреть? — спрашивает Чэн, переводя на него мягкий взгляд. — Что-нибудь про зомби, — отвечает, садясь на диван. Бля. Про каких нахуй зомби? — Не знал, — хмыкает Чэн, — что тебя привлекает эта тема. Рыжий тоскливо думает: ты вообще нихрена про меня не знаешь. — Хочу надеяться, — отпивая колу с виски, — что все эти драки и тренировки помогут мне выжить, если вдруг начнется зомби-апокалипсис. Украдкой смотрит, как Чэн водит пальцами по пульту, заходя в какую-то библиотеку фильмов и выбирая нужную категорию. Его пальцы красивые. Пиздец. Очень красивые, на самом деле. Длинные и безупречно ухоженные — аккуратные ногти, мягкие кутикулы. Шрамированные. Рыжий видит мелкую, как звезды, россыпь — побольше, поменьше. Ему вдруг хочется спросить про шрам на шее, но смелости не хватает. — Ты уверен, что в зомби-апокалипсисе стоит жить? — спрашивает Чэн. — Жить всегда стоит, — хмурится Рыжий, глядя ленту фильмов на экране. — Во. «Поезд в Пусан». — Почему не «Добро Пожаловать в Зомбилэнд»? — Это комедия, дядь, — фыркает Рыжий. — Я как-то не очень по комедиям. — Я заметил. Чэн действительно включает «Поезд в Пусан». И они действительно его смотрят. И Рыжему везет, что он его уже видел, потому что концентрация виляет хуже хвоста радостного Лео. Взгляд постоянно косится вбок, в определенную сторону, и он выпивает свое мешалово слишком быстро, просто чтобы чем-то занять руки. — Еще сделаешь? — кивает он Чэну и протягивает пустой стакан. Тот коротко кивает и встает с дивана. Рыжий следит взглядом за движениями — рук, ног, плеч. Слышит щелчок банки колы, шипящее бульканье. Как дорого-богато открывается бутылка виски — и замечает, что здесь, дома, волосы Чэна растрепаны больше. Гель все еще удерживает их вместе, но упрямые черные пряди отчаянно спадают на лоб. Твою мать. Чэн забирает полупустую бутылку вискаря с собой, прихватывая пару банок колы, и оставляет все на стеклянном столике. На середине второго пятьдесят-на-пятьдесят ситуация перестает казаться такой абсурдной. Рыжий даже умудряется минут на десять сконцентрироваться на фильме. — Что не так с этой квартирой? — спрашивает он почти неожиданно для самого себя. — Что с ней не так? — слегка клонит голову. Глаза его уставшие. Красивые, как да-ну-нахуй. — Ну, — жмет плечами Рыжий. — Особняк обставленный весь. Там и картины, и постельное яркое, и шторы со всякими цветами. Все такое. А эта квартира выглядит как экспонат в мебельном. Чэн хмыкает в свой стакан. Невесело, кажется, почти тоскливо. — Особняк принадлежал моему отцу, поэтому там куда больше личного именно ему. Эта квартира моя. Одна из. Одна из скольки, блять? — А «твое» — это «пустое»? — искусственно усмехается. Ему нихрена не весело. — Я не так часто бываю здесь дольше, чем на ночь. — И тебе норм? — голос опасно хрипнет. — Жить в мебельном магазине? — У меня нет времени думать, норм это или нет. Рыжий понимающе кивает, хотя не понимает нихрена. Допивает полстакана одним глотком, неприятно жгущим горло. Кто вообще мешает виски с колой в такой адской пропорции? Открывает новую банку колы, чтобы сделать еще стакан. Вот именно сейчас может замешать хоть семьдесят на тридцать, хоть тридцать на семьдесят, хоть что угодно, но он все равно делает по-старому. «Поезд в Пусан» на экране телека… существует. Там определенно есть поезд. Наверное, он едет в Пусан. Рыжий искоса смотрит на Чэна — на то, как он опять абсолютно аристократично держит стакан за верхние грани. На экране зомби начинает кого-то жрать, и ничего в его каменном лице не меняется, словно он смотрит прогноз погоды. Не то чтобы Рыжий сам эмоционирует с этого зомбофильма, но… но Рыжий эмоционирует в целом. Больше, чем нужно, но лучше, чем вообще ничего. Мешалово бьет в голову тоже — сильнее, чем нужно. Рыжий чувствует, как потихоньку туманится зрение, как череп сдавливает в районе висков. Откидывает голову на спинку дивана — и бесится. Атмосфера вокруг становится похожа на паническую атаку: безэмоциональное лицо Чэна, зомби-крики с экрана плазмы, спящий Лео на пушистом черном ковре. Безликие стены, бессмысленный паркет. Рыжий хочет его понять — чистосердечное. Хочет просто пиздец как. Желание начинает балансировать на грани идефикса. Но совершенно не знает как, потому что в его жизни нет и никогда не было таких людей. Мама — всплеск эмоций, перманентная тревога и беспокойство, забота на грани с манией. Лысый — уличная драка, подростковое безрассудство. Одноклассники, учителя, директора, менты — неоправданная ненависть с привкусом чистой агрессии. Даже внутри Арены Чэн выглядит инородным рядом с саркастичным Би, рядом с сияющим жизнью Ксингом. Один такой. Неебаться особенный. Рыжий помнит, как — кажется, вероятно, может быть — дергается в сторону уголок его губы в тот день, когда он приходит извиняться. Сейчас думает, что ему действительно показалось. И это бесит. Это почти пугает. И Рыжий злится, сам не понимая на кого: на Чэна за его каменность или на самого себя за то, что ему вдруг действительно хочется этот камень раскрошить на сотню черепков. Алкоголь, обезболы и ножевое заставляют Чэна гладить его шею тыльной стороной ладони. Алкоголь и усталость заставляют Рыжего задыхаться от злости. Чэн вдруг встает, забирая со стола свой стакан, и идет к мини-холодильнику — наверное, чтобы кинуть пару кубиков льда в свой этот понтовый вискарь. Движения его вдруг кажутся Рыжему роботизированными, выверенными до отказа. Он чувствует себя злым больше, чем пьяным — не так уж и много выпил. Просто достаточно, чтобы окончательно заебаться. Рыжий выдыхает. Встает. Делает пару шагов. — Что с тобой, блять, не так? — рычит ему в спину, и Чэн поворачивает голову. — Что? Что, блять. Что. Как будто и так непонятно. Может, этому мудаку действительно непонятно — в упор, выстрелом в центр лба, в самое очевидное местечко мозга. Может, он и ведет себя так, потому что искренне не понимает, но Рыжий уверен, что нет. Уверен, что абсолютно все это: сухость, отсутствие эмоций, односложные фразы, хребет-сталь — все это рукотворное, намеренное. Потому что люди — другие. — Тебе эмоций отсыпать? — зубы сжимаются, и это не остановить. — Ты каменный, как ебаный пиздец. Серьезно, я ебал, это невыносимо. Меня учишь своему сраному контролю, говоришь про сдерживание, про агрессию, а сам не можешь, я не ебу, просто улыбнуться. — Ты тоже не улыбаешься. Фраза прибивает Рыжего к полу, загоняет в угол, но ровно на полсекунды. Он выворачивается из иллюзорного захвата, крепче сжимая челюсти и кулаки. Он готов драться, отпуская контроль и снова его хватая, по кругу, по спирали. Потому что Рыжего заебало. Его просто кристаллически за-е-ба-ло все это. Он. Он и его каменная бессмысленная рожа. — Я к примеру, — отмахивается Рыжий. — Эмоции. Знаешь, что это вообще такое? — Успокойся, — говорит Чэн, но линия его плеч напрягается вопреки словам. Он аккуратно ставит стакан сверху холодильника. Взгляд его темнеет — полтона, тон, два. Рыжий делает шаг вперед — слишком смелый, необдуманно храбрый. Он не выпил столько, чтобы так себя вести, но это действительно нельзя больше выносить, и варианта два: или он сейчас разворачивается и сбегает, или узнает, понимает его, впервые его видит. Первый вариант — единственно верный, но у Рыжего всю жизнь все через жопу. Поэтому он делает еще один шаг, и Чэн вскидывает раскрытую ладонь, держа ее на уровне его груди. — С тобой, блять, рядом находиться невозможно, — выплевывает Рыжий. — Даже сейчас у тебя ебало кирпичом. — Я повторяю: успокойся, — его голос лишь кажется ровным. Рыжий по-собачьи чувствует натяжение поводка. — Да, заебись. Я тебе говорю, что ты неадекватно спокойный, а ты мне советуешь успокоиться. Просто за-е-бись, — он качает головой, все еще глядя в глаза, и во взгляде Чэна практически полностью кончается цвет. — Что на тебя нашло? — спрашивает он металлическим тоном. — На меня? Со мной все норм. Вот бы на тебя хоть раз что-то нашло. — Ты переходишь черту. Рука Чэна все еще выставлена вперед, удерживая Рыжего на расстоянии, не касаясь груди, и тому чисто из принципа и из отсутствия инстинкта самосохранения хочется сделать еще один шаг, вжаться грудью в его раскрытую ладонь. Левой стороной. Показать: слышишь, бьется? Слышишь, блять? Я живой. Я живой. Знаешь, что это? — Я эту черту перешел, когда впервые в эту квартиру ступил. А ты? Ты — ты живой? — Мо. — Так, блять, не должно быть. Так не бывает. — Мо. — У меня иногда ощущение, будто я с мертвецом разговариваю, и это, блять, страшно. — Мо. — Заткнись, блять! Раскрытая ладонь сжимается на воротнике его футболки, собственная спина впечатывается в стену, и Рыжий прекрасно все понимает. Понимает, что это — предупреждение. Понимает, что ему нужно просто замолчать — и Чэн его отпустит. Это не угроза, не насилие, не провокация. Чэн даже особо не давит. Просто припечатывает его к стене, держа за ворот футболки, и на этом все должно закончиться. Но ничего не заканчивается. Рыжий действительно переступает черту. Абсолютно осознанно, пусть и не контролирует. Где-то сбоку сдавленно тявкает Лео. Собственные пальцы до белизны сжимают чужое плечо — правое. Большой палец давит прямо в сердцевину раны, в колючую мякоть — уже наверняка без швов — под слабой защитой полоски пластыря, и Чэн клацает зубами, и сжимает челюсти, и шипит от боли, и хватка его пальцев на воротнике практически разрывает белую ткань точно такой же футболки, какую Рыжий забыл тогда. Рыжий давит большим пальцем еще больше, и Чэн рычит сквозь зубы. Значит, ты чувствуешь боль. Значит, ты живой. Какого хера ты притворяешься? Острое колено бьет Рыжего под дых. Воздух режет легкие одним ровным движением лезвия, дыхание на пару секунд перестает существовать, пока кислород снова не приливает резко и рвано, и Рыжий не успевает даже согнуться от боли, когда пальцы больше не сжимают его воротник — сжимают его горло, вдалбливая голову затылком в стену. Хватка несильная — ровно такая, чтобы Рыжий мог дышать и говорить. Чэн все еще позволяет ему говорить. Позволяет дышать. И он близко, но не настолько, чтобы вжать его своим телом в серые безликие обои. Его дыхание чувствуется в районе лба из-за разницы в росте, и Рыжий резко вздергивает подбородок, краем сознания надеясь, что удастся ударить его головой по носу. Не получается — зато Чэн смотрит в ответ сверху-вниз прямо в лицо, и глаза его темные до глазного нерва, на молекулярном, сраном космическом уровне. Его челюсти сжаты, говорят: остановись. Рыжий слишком далеко, чтобы остановиться. — Контроль, блять? — хрипит он ему в лицо. — Это твой ебаный контроль? — За чертой его не существует. Рот Чэна близко, и Рыжий чувствует его дыхание в упор. Чувствует виски, сигареты, все это перебивается его сраным вишневым парфюмом, и Рыжему кажется, что он начинает задыхаться его запахом. Он искусственный, искусственный до невозможности, и тонкие электрические ноты запаха грозы кажутся просто иллюзией, и внезапно отчаянно хочется его укусить, чтобы понять, какая на вкус кожа, в тайне опасаясь, что вкус окажется металлическим. — Ага, блять, — шипит Рыжий ему в лицо. — Не такой уж ты и пиздатый, значит. — Тебе лучше замолчать. Прямо. Сейчас. От чеканных слов, выстроенных в предложении почти по-солдатски, по основанию хребта вверх тянется волна дрожи, прожевывающей позвонки, и Рыжий практически уверен, что Чэн может почувствовать это в своих пальцах, сжимающих его горло. Пусть чувствует. Пусть чувствует. Чувствует, чувствует, хоть, блять, что-нибудь. Смотри на меня, смотри. Учись, блять. Смотри, запоминай. — А то что? — фыркает. — Ударишь меня? Мне на бою уже въебали, не боюсь. Вот тебе твоя личная ебаная тренировка. За репетиторство можешь не платить. Сочтемся. — Не ударю, — его голос на грани чего-то, что Рыжий не может описать. Ему вдруг кажется, что это значит: добью. Не просто удар, не просто перелом. Чэн действительно может его убить прямо здесь и сейчас. Никто не услышит, не придет. Он может сломать ему позвоночник и оставить барахтаться на полу. Может вскрыть глотку, чтобы без крика. Может сломать каждый палец, и все равно никто не услышит — стены его пустой бессмысленной квартиры впитают в себя каждый вой и любой скулеж. — Выкуси, блять, — безрассудно отвечает он. — Хорошо, — кивает Чэн и ждет секунду. Две. Три. А потом Рыжий почти задыхается, когда чужие зубы впиваются в шею. Укус мокрый, сильный, но не ради боли. Он горячий и пронзающий, и в какой-то момент Рыжему кажется, что ломается шея, рвутся связки, что укус этот через кожу достает до трахеи — вырывает ее с корнем. Его спина выгибается сама, подается вперед, и Рыжий откидывает голову, открывая еще больше шеи, и Чэн кусает, кусает, кусает его. Линия укусов мокрая и прокуренная. В ней хочется задохнуться. Чэн переводит губы на мочку уха — и все взрывается. — Блять, — сипит Рыжий, бессознательно тянет куда-то пальцы. Почему-то вдруг сжимает их на чужих волосах, липких от укладки, неприятных наощупь, и их хочется сжать, чтобы немного разделить пряди от геля, и он сжимает, сжимает так сильно, словно старается снять ему скальп. Острый выдох в ухо — выстрел. Чужое тело концентрированно горячее — перезарядка. Выстрел. Голос: — Я же просил тебя замолчать. Ниже Марианской. Глубже перспективы космоса. — Я сказал тебе успокоиться. Его голос ломает хребет. — Почему ты опять не послушался? — Чэн. Блять, — выдыхает Рыжий скулящим голосом, сильнее сжимая его волосы. Безупречно слышит свой собственный рваный выдох, на пике переходящий в хрип, когда Чэн кусает особо остро, особо мокро, прямо в нежное место между челюстью и ухом, мажет языком, словно пробуя его на вкус, и это — не словно. Чэн действительно его пробует. Вдыхает. На вкус и запах, как зверь, и Рыжий чувствует себя так, будто тонет в ливне и грозе. Никогда не достигает дна, сколько ни гребет вниз. — Скажи, как тебя зовут, — дыханием в ухо. Это не вопрос. Это приказ. Но Рыжему все еще не хочется убежать. Он бы не смог, даже если бы захотел, потому что колени подгибаются, позвоночник превращается в пластилин, ребра опускаются вниз, не в состоянии больше защищать сердце, и ощущение, будто тело дефрагментируется, распадается, растекается, и Чэн — единственное, что удерживает его целым. Он горячий, как сердцевина планеты. Рыжему не хочется убежать, не хочется, совершенно. Он сам — самостоятельный взрослый мальчик — выбирает гореть. — Что, — выдыхает он без интонации, приоткрывая зажмуренные глаза. — Как тебя зовут? Чэн не кусает, не пробует. Он практически замирает, дышит в него, в то самое местечко между челюстью и основанием шеи, под ухом, и каждый толчок воздуха из его рта толкает что-то у Рыжего внутри, внизу живота, и это — возбуждение со страхом, пятьдесят на пятьдесят, и единственная проблема в том, что он не может распознать природу страха. Это не бей или беги. Абсолютное между, за гранью инстинктов. — Что ты несешь, — без интонации, без дыхания. Рука перемещается с горла, уходит назад, тянется вверх. Останавливается на затылке, и пальцы сжимают основание шеи, стараясь ухватиться за короткие волосы, и у Рыжего не остается выбора, или сил, или желания сопротивляться — он ведет голову вслед за движением руки, поднимая лицо, когда Чэн отстраняется, и заглядывает ему в глаза. Его взгляд похож на расслоение аорты. — Говори. И Рыжий говорит, не слыша собственного голоса. Признается. Вспарывает себе глотку: — Гуань Шань. Глаза Чэна прикрываются, как будто ему больно, и он снова приближается, и сжимает пальцы на его затылке, и вдыхает, вдыхает, вдыхает запах волос Рыжего, словно пытаясь его распробовать, запомнить, запечатать. Рыжий разучивается дышать с каждой секундой происходящего, и ему страшно, в какой-то степени почти больно. И горячо, как в центре разрыва сверхновой. — Шань, — произносит Чэн полушепотом, и импульс идет вверх ярко и громко. — Блять, — рычит Рыжий, откидывая голову. Собственный голос в ушах звучит как стон. Или всхлип. Спазмом скручивает все тело, он уже не локализуется внизу живота, или в животе, или в груди — он разрастается в каждую клетку, и Рыжий не понимает, где сжимаются собственные пальцы. Что они сжимают. До него пока не доходит, что левой рукой он сжимает правое плечо Чэна. — У тебя красивое имя, — в ухо. — Никому не говори его. — Чэн, блять. — Никому. Ты меня понял? Рыжий чувствует себя так, будто умирает. Чэн — это паническая атака. — Понял, — выдыхает он в полубессознательном, и Чэн мажет носом по его скуле. И отстраняется. Чэн, блять, отстраняется. Рыжий открывает глаза, впечатывается мутным текущим взглядом в его лицо, в разъебанные зрачки внутри темных до отказа радужек. Замечает покрасневшую шею — или это просто так падает свет от кровавой сцены сраного «Поезда в Пусан». Рыжий ни в какой Пусан не собирается, но поезд его безвозвратно сходит с рельс. — В твоей комнате лежит чистая одежда и полотенца. Сходи в душ, если хочешь. И ложись спать. Завтра нужно рано встать, — и уходит. Чэн, блять, уходит. Вот так вот — разворачивается и, сука, уходит. Снова, как и в первый раз, оставляет включенный телевизор, виски, стаканы. Рыжего. Посреди этой широкой гостиной, вжатым в стену, выжатым до инсульта. Рыжий переводит взгляд на Лео, сидящего на полу и вопросительно глядящего в ответ с искренним собачьим вопросом: это че за хуйня только что произошла? Гав. Затылок вжимается в стену до трещины в сагиттальном шве. Он чувствует вкус своего сердца где-то в воспаленном горле. Возможно, ему нужно прямо сейчас подойти к окну, открыть его и в него же выйти. Пятнадцатый этаж — без шансов, ни-ни. Финита ля комедия. Всем станет легче. Но Лео вдруг настороженно поскуливает, и Рыжий трясет головой, притрагивается пальцами к следу зубов на своей шее. Мурашки похожи на слом позвоночника. Возбуждение похоже на пиздец. Ноу хомо, блять. Возможно, идею с окном можно отложить. Возможно, ему нужно действительно зайти в комнату… твою мать. Твою комнату. Взять полотенце и чистую одежду. Сходить в пятиминутный душ — без контраста, просто теплый, чтобы быстрее уснуть. Вернуться. Лечь на идеально выглаженные простыни. Заснуть. После алкоголя будет несложно, даже несмотря на предпаническое состояние. А завтра что-нибудь будет. Завтра он что-нибудь сделает. Что-нибудь вменяемое. Что-нибудь правильное. На крайняк всегда есть окно.