Латай меня на бой, лакай ты мою кровь

Чэн в течение нескольких секунд совсем не чувствует биения собственного сердца. Рваный тяжелый комок воздуха формируется у основания глотки, и его не получается ни сглотнуть, ни выдохнуть. В пустом кабинете резко повисает отчаянно громкая тишина, в которой все, кроме Ксинга, задерживают дыхание. Чэн интуитивно смотрит на Рыжего — на его профиль, в его широкие от шока глаза. — Что? — в секунду осипший голос Би. — Она три дня назад ушла из дома, — продолжает криво улыбаться Ксинг. — Оставила записку. И я ее не искал, потому что она часто так уходит. А сегодня утром мне позвонили из полиции. Она… — голос его ломается. Чэну страшно. Это — страшно. Истерическая защитная улыбка, с которой Ксинг рассказывает о смерти своей матери. Настолько широкая, что почти видны десны. Он впервые задумывается, что, может быть, улыбка — его перманентная защитная реакция. — Отравление алкоголем, — кивает Ксинг несколько раз подряд. — Была у своих друзей. Они что-то намешали. И она прямо там умерла. Три дня назад. Они были такие пьяные, что даже не обратили внимания, пока не протрезвели немного. Чэн сглатывает, смотрит в затылок Би, на его перенапряженную линию плеч. Ксинг вдруг смеется, вскидывая обе брови, и по его щекам текут слезы: — Цю, она лежала мертвой три дня, — смех становится громким и неконтролируемым. Внутри все сжимается, когда Би срывается с места — обнимает Ксинга, вжимая головой себе в грудь, и тот цепляется за ткань футболки на его спине дрожащими пальцами. В какой-то момент колени перестают его держать, и они с Би вдвоем оседают на пол. Ксинг смеется, смеется, смеется бесконтрольно, отчаянно, пока смех не превращается в рыдания — на разрыв, на грани возможностей его голоса. Чэн чувствует, как дрожат пальцы. Вспоминает: коридор больницы, бьющийся в его руках маленький Тянь. Оборачивающиеся на его крики медсестры, пациенты и посетители. Закрытая дверь в палату, где замолк звук кардиомонитора. Чэн сжимает, сжимает, сжимает его хрупкие детские плечи, шепчет на ухо много слов-пустышек. И тот в какой-то момент перестает биться, просто оседает в его руках, размякает, мочит его рубашку в районе плеча горячими слезами. Чэн тогда не плачет, хотя ему всего девятнадцать. Ни тогда, ни после. Крик Тяня, рикошетящий от стен больницы, до сих пор стоит у него в ушах. — Кричи, — говорит Би, сжимая его в руках. — Не сдерживайся. Глаза Чэна расширяются, а по грудине проходится горячая волна. Ему словно дают пощечину — и он слышит в голове собственный голос: тише, Тянь, тише, не плачь, не плачь, успокойся, не кричи, все нормально, тише, все будет хорошо, ты слышишь меня, не кричи, Тянь, ты должен быть сильным ради нее, не плачь, я с тобой, все будет хорошо, успокойся. Осознание доходит до клеток мозга ярко и больно, как инсульт. Четырнадцать лет назад он не позволяет Тяню быть слабым, когда тому это больше всего нужно, потому что сам больше не умеет таким быть. Тянь запоминает это на всю оставшуюся жизнь. — Я ее не искал, — воет Ксинг Би в плечо. — Я ее не искал, я ее не искал, я ее не искал… — Я понимаю, — Би запускает пальцы ему в волосы. — Я ее не искал, она ушла, а я ее не искал, она ушла, а я не пошел ее искать… — Понимаю, — говорит, и у Чэна в желудке что-то обрывается. — Я должен был найти ее, я должен был найти ее, должен был, должен был, я… — Я все понимаю, — голос Би сиплый и тяжелый. — Я должен был найти ее, вернуть домой, и она была бы жива, но я не нашел, я не пошел искать, я подумал, что она сама вернется, как и всегда, но она не вернулась, она не вернется, я не понимаю, почему это происходит, почему все это происходит со мной, с нами, почему, почему, почему это продолжается, почему это не кончается, Цю, когда это закончится, почему, почему, почему… — его голос обрывается и переходит в крик. Лицо Би морщится, и он жмурит глаза, прижимая Ксинга к своей груди, и тот отчаянно цепляется за его спину, как за спасательный круг. Чэн чувствует привкус сердца в районе глотки, когда переводит взгляд на Рыжего — на ужас, первородный страх в его глазах. Понимает, что у мальчишки в голове сейчас вспышками идут по кругу образы своей собственной матери — образ ее отсутствия навсегда. Чэн не знает, сколько это продолжается, просто чувствует растянутую линию времени, хитросплетение прошлого и настоящего. Смотрит на Би, мягко поглаживающего волосы Ксинга, и чувствует смешанное с болью восхищение, похожее на последний перед нокаутом удар, на катарсис всех этих отношений, за которыми он наблюдал три года. Которые не хотел допускать. Постепенно вой Ксинга становится тише, когда тот срывает голос, и тело его обмякает в руках Би. Пальцы, сцепленные на футболке, постепенно расслабляются, и мальчишка просто хнычет Би в грудь. Каждый этот всхлип, каждый выдох Чэн чувствует пульсацией в висках, знакомой по детству — не своему, а брата. — Ты можешь меня послушать? — спрашивает Би, и Ксинг слабо кивает ему в ключицу. — Я давным-давно разрешил себе не любить свою мать, но все равно до сих пор чувствую скорбь из-за того, что ее нет. И я знаю, что это не отпустит быстро. Тебе придется это переварить, и это будет сложно и долго. Но я знаю, что ты не виноват. Дети не могут отвечать за жизнь родителей. Не должны отвечать за жизнь сестер и братьев. Роли не должны так меняться. Слышишь? Ксинг снова коротко кивает, всхлипывает. Чэн бросает взгляд на Рыжего — на стоящие в его глазах слезы. — С тобой не должно было происходить всего этого говна, — продолжает Би. — Но судьба никого не спрашивает. И я не знаю, почему она ненавидит тебя больше, чем всех остальных. Ты ничего из этого не заслужил. Но имеем то, что имеем, нихрена не сделаешь. В курсе, что ты будешь винить себя, поэтому я планирую выбивать это из тебя постепенно. Ты понимаешь? Плечи Ксинга — и Рыжего — дрожат. Чэн сжимает пальцы, чтобы не выдать собственный тремор. — Я хочу, чтобы ты запомнил: ты не виноват. Пусть эта мысль пока что просто лежит у тебя в голове. Со временем я помогу в ней убедиться. А сейчас мы вместе будем разгребать эту ситуацию. Слышишь? — Слышу, — голос Ксинга слабый и совсем мальчишечий. Чэн внезапно чувствует, как давит на уровне гортани. Как на корне языка формируется ком, который не получается сглотнуть. И начинает слегка подпекать на линии век. Сердце заходится от этого инородного чувства, давным-давно забытого, давным-давно потерянного — это приближающиеся слезы, которым не суждено сорваться, но которые все равно существуют. Он не помнит, что это. Поэтому не знает, как реагировать и как поступить правильно. Чэн не жалеет о прошлом. Это опасно, глупо и бессмысленно. Ни о чем, кроме Тяня. Ретроспектива смерти матери складывается в неправильную, но до холода логичную схему. Ему девятнадцать — и никто не помогает. Никто не говорит, что с ним не должно было этого произойти. Не говорит, что он не заслуживает, что не знает, почему судьба ненавидит его больше, чем многих других. Не предлагает выкрикнуть. И он делает то же самое с Тянем — сухая закономерность. Чэн только сейчас осознает, насколько все на самом деле пошло не так. Видит сквозь блестящее стекло весь масштаб трагедии. — Хорошо, — кивает Би, поглаживая Ксинга по голове. — Скажи, где сестры? — Дома с Джией, — его голос едва слышим. — Я только с… опознания. — Понял. Мне нужно, чтобы ты дал мне адрес. Я все улажу. Ты слышишь? — Да, — звук теряется у Би в ключице. — Хорошо. Я сейчас усажу тебя на кресло и дам таблетку, от которой полегчает. Хорошо? — Да. — Хорошо. Давай, я помогу, — и Би поднимается с ног, утягивая за собой Ксинга. Рыжий тут же подскакивает со своего кресла, подводя его ближе, чтобы Ксинг мог сесть, и Чэн замечает, как у него дрожат губы. Как у Ксинга трясутся плечи. Как у Би тремором берет пальцы — таким сильным, что тот по привычке сжимает кулаки. А самому Чэну вдруг сложно двинуться, и он прикрывает глаза, быстро считает до пяти, выдыхает. Восстанавливается насильно, заставляя себя вынырнуть. Он не жалеет о прошлом. Ни о чем, кроме Тяня. Ничего уже не исправишь, теперь — только последствия длиною в жизнь. Незаслуженно долгие. Чэн только сейчас понимает, насколько несправедливо все получилось.

*

Вязкая полоска слюны свисает с губы чуть ли не на метр вниз, ко дну унитаза. Туалет Арены на удивление вычищенный и опрятный, но Рыжий бы сейчас не заметил, даже если бы стоял по колено в навозе. Его тошнит до истерики, до головной боли, до белых пятен на полотне зрения — и он блюет, скручиваясь возле унитаза. Совсем не в состоянии контролировать, хотя уже давно забыл это чувство — тошноты из-за настолько сильного стресса, что или проблеваться, или выйти в окно. Практически не слышит собственного сердцебиения из-за шума в ушах. Прокручивает эту картину бесконечно, со всем аудиовизуалом. Бесконтрольный смех Ксинга. Как они с Би оседают на пол. Как его ломает. Рыжий сначала даже не понимает, что Ксинг всерьез, из-за этой жуткой улыбки. На секунду проскальзывает мысль, почему тот резко взял и настолько сошел с ума, чтобы шутить о таких вещах. Но Ксинг не шутит. Ксинг рассыпается на осколки посреди кабинета Чэна, сжимаясь в руках Би, становясь вдруг совсем маленьким, как ребенок. Рыжему страшно до одури. Ему так страшно, словно организм чувствует приближение смерти. Через минут пять он все-таки заставляет себя встать на ноги, выйти из кабинки. Упереться дрожащими руками в края раковины и попытаться посмотреть на себя в зеркало. Остервенело смыть ледяной водой слюну с подбородка, прополоскать рот и плеснуть прямо в лицо. Дрожат плечи. И руки. И ноги. И ему страшно возвращаться в кабинет, где все еще сидит Ксинг. Ему страшно видеть его таким. Только не его. Только не его. Только не его. Однажды Рыжий задает Ксингу невыносимо тупой вопрос: почему, если ваша мать представляет опасность, ты не обратишься в органы опеки, чтобы ее лишили родительских прав? Ксинг меняется в лице за секунду, и глаза его стекленеют, и он с трудом сглатывает. Рыжий видит, что тот сам задается этим вопросом — наверняка с тех пор, как достиг совершеннолетия. И в итоге отвечает: с ней плохо, но без нее станет еще хуже. Рыжий вдыхает-выдыхает. Считает до десяти. Возвращается в кабинет. Находит глаза Ксинга — и едва сдерживает желание завыть. Чэн говорит по телефону, стоя в углу кабинета, и голос его невыносимо тихий — наверняка с работником морга. А Би рядом. Полусидя на столе, положив широкую ладонь на плечо Ксинга. Пальцы его мягко сжимаются, а грудина тяжело вздымается. Ксинг глаза Би не видит, но Рыжий — да. Он и представить не мог, что тот способен быть таким. — Цю, — вдруг тихо говорит Ксинг, и рука Би дергается. Рыжий медленно закрывает за собой дверь, становясь возле стены. — Да? — спрашивает Би. — Мне нужно, чтобы вы нашли отца. У меня нет номера, адреса. — Хорошо, — кивает тот. — Мне нужны будут его полные данные. Желательно, паспорт. — И… — голос Ксинга ломается. — И юрист. — Юрист? — хмурится Би. — Чтобы оформить опеку над девочками. Дрожь проходится у Рыжего от основания позвоночника вверх, к шее, к челюсти, и зубы стучат друг от друга, словно на морозе. В кабинете действительно морозно, потому что обычно всех греет именно Ксинг. И гадкое ощущение, что их троих — в сравнении совсем холодных — не хватит, чтобы согреть его одного. — Я бы сказал, — выдыхает Би, — что пока рано об этом думать. — Нет, — голос Ксинга сломанный, но твердый. — Мне нужно, чтобы опека перешла на меня. — Оставь все на нас, — говорит Чэн, блокируя телефон и подходя ближе, и Рыжий дергается от его голоса. — Я чуть позже наберу знакомому юристу, которому можно доверять. Ксинг морщится, вдруг сжимает виски ребрами ладоней, и Рыжий инстинктивно дергается навстречу. Останавливает себя. И дергается снова — подходит быстрым шагом, присаживается перед ним на одно колено и сжимает предплечье дрожащими пальцами. Молчит, вслушиваясь, как тот изо всех сил старается выровнять дыхание. Дрожь от его тела отдается Рыжему и Би в руки. — Там очень сложный процесс, я однажды смотрел, — трясет головой Ксинг, продолжая сжимать виски. — Там нужны справки о доходах, медкомиссия, справки о несудимости, о жилплощади… — Мы все сделаем, — спокойно говорит Би, сжимая его плечо. — Чтобы он дал разрешение или чтобы его ограничили. Или справка о доходах с пояснениями, или официальная работа в течение года… — Ксинг, — повторяет Би. — Мы все сделаем, тебе не нужно волноваться об этом. — И я не знаю, как доходы объяснить, и он может начать сопротивляться… — Эй, — тихо говорит Рыжий, похлопывая его по предплечью, и Ксинг сглатывает, замирает. — Просто отпусти. Ты… ты сейчас не в состоянии думать об этом. Просто дай себе время. Окей? Они помогут. Я… я тоже, чем смогу. Краем глаза ловит долгий и серьезный — одобрительный — взгляд Би, когда Ксинг медленно выдыхает, опуская руки и кладя их ладонями на колени. Несколько раз хаотично кивает, и по искусанным его губам растекаются трещинки крови. Рыжий не хочет, но запоминает — зная, что навсегда — такое его лицо. — И похороны. Кремация, — выдыхает тот, и Би похлопывает его по плечу. — Тоже все на нас. Давай я завезу тебя домой? — Останешься? — поднимает на Би глаза. Рыжий замечает, как у того болезненно дергаются брови. — Останусь. Поехали, — и помогает Ксингу подняться со стула. Рыжий сам встает на ноги, наблюдая, как Би кивает Чэну — и тот кивает в ответ. Застывает, когда они скрываются за дверью кабинета, в котором становится внезапно так тихо, что разрываются барабанные перепонки. Сглатывает, думая: оставайся сильным, оставайся сильным, оставайся сильным. Шаги Чэна, и тот становится сзади, и ладонь на плече, широкая и холодная. — Шань, — выдыхает Чэн, и Рыжий жмурится, поднимая лицо к потолку. — За что, блять, — сипло сквозь зубы. — Я тоже задаю себе этот вопрос, — подходя ближе. — И не знаю на него ответ. — Что… — голос хрипит. — Что вы будете делать? — Я сейчас созвонюсь с ритуальным агентством, чтобы организовать церемонию. Би соберет все необходимые документы. Я уже попросил знакомого найти его отца. — И потом? — слова тяжело формируются и еще тяжелее выходят. — И потом мы сделаем все, чтобы он получил опеку над сестрами. — Какой шанс? — Стопроцентный, — моментально отвечает Чэн. — Шань, мы с Би сделаем все, что нужно. — Я знаю, — выдыхает Рыжий, сам себя обнимая. Делает робкий шаг назад, еще один, пока не упирается спиной Чэну в корпус — и тот тут же обхватывает его руками. Притягивает близко, упираясь носом в макушку, и дышит громко. Рыжий жмурится до белых пятен под глазами, думает: не отпускай, — и Чэн, словно чувствуя, мягко целует его в волосы. Вспоминает смех Ксинга у стены Пантеры. Смех Ксинга в саду особняка. Смех Ксинга недалеко от той кафешки. Смех Ксинга то тут, то там — множеством точек на карте. Боль кристально чистая, а тело Рыжего слишком маленькое для нее. — Мне отвезти тебя домой? — спрашивает Чэн шепотом, не разжимая хватки. — Нет, — качает головой, мажа волосами Чэну по лицу. — Я буду здесь. — Хорошо.

*

Чэн не ожидал, что так будет. Что среди них всех — Джия, Сюин, Аи, Киао — Ксинг окажется наиболее разбитым. В большом зале, который Чэн арендовал для церемонии прощания, не очень много людей, а плотный тяжелый воздух пахнет ирисами и топленым воском. Чэн обводит взглядом сестер, цепляясь взглядом за то, как Сюин мягко сжимает в ладони руку Аи, как Джия похлопывает Ксинга по плечу, пока они стоят у небольшого алтаря. Спустя три дня нахождения в теплой душной квартире у ее тела не было шансов. Ксинг, Джия, Сюин, Аи и Киао на церемонии сразу получили урну с ее прахом. Чэн чуть откидывает голову, упираясь затылком в стену, и следит за людьми, которые приносят цветы, что-то говорят Ксингу и сестрам, вручают в руки конверты. Рыжий рядом, на расстоянии двух шагов, и дыхание его тяжелое и прерывистое. Чэну хочется к нему прикоснуться, но он знает, что мальчишка хочет и в состоянии переварить все сам, что иногда его нужно просто оставить в покое. И одна из самых болезненных сцен: Би, у которого на коленях сидит Киао, потирающая белую ленточку, повязанную на его правое запястье. Ее вдруг тяжело видеть в одежде спокойных белых тонов. Ксинг то и дело нервно оглядывается на вход в зал, и Чэн боится этой неизбежной сцены. Она, конечно, случается — от нее действительно не убежать. В один момент дверь широко раскрывается. Веймин — отец — выглядит намного хуже, чем на фотографиях, и Чэн сперва его не узнает. У него такое же красивое лицо, как у Ксинга, но заросшее и опухшее — вряд ли от слез. Глаза его хаотично бегают по залу, ища детей, и Чэн видит, как напрягается Би, когда замечает его. Как кривится лицо Ксинга, когда тот оборачивается. Держись, думает Чэн, когда Веймин быстро идет по направлению к детям. Но мимо. Практически отталкивая Джию плечом — к урне. Вскидывает над ней руки, словно хочет прикоснуться, но не решается, и плечи его начинают припадочно трястись, когда он повторяет ее имя сбитым дыханием: Сяоли, Сяоли, Сяоли… Она мертва, думает Чэн. А они — живы. Увидь, открой глаза. — Как же так… — голос Веймина хрипит и теряется, когда он оборачивается и смотрит Ксингу в лицо расфокусированным взглядом. — Как так вышло? — Ты и так в курсе, — холодно отвечает тот, сжимая ладонь в дрожащий кулак. — Я же тебе говорил, — качает головой, сжимая переносицу. — Я же тебе говорил следить за ней. Следить, чтобы она не пила. Чтобы не уходила. Я же велел тебе за ней приглядывать, чтобы… — Мне за ней приглядывать? — Ксинг порывается вперед, но Джия хватает его за предплечье. — Мне? За ней? Веймин отступает на шаг назад, часто-часто сглатывая, и Чэн пытается понять, что с ним происходит: невроз, ломка, абстинентный синдром — или просто он сам по себе такой. Он выглядит нездоровым, и за его нездоровьем чувствуется плохо скрываемая опасность, непредсказуемость и возможность срыва в любую секунду. — Тебе, — кивает он в итоге. — Тебе. Кому еще? И где… где Киао? — вертит головой. В грудине у Чэна дергается от тревоги, когда он снова переводит взгляд на Киао, сидящую на коленях у Би — застывшую от страха, вжавшуюся в его широкий торс, словно пытаясь спрятаться от собственного отца. И знакомый до боли взгляд Би, готового защищать, грызть зубами. Бить, если надо. — Ты, блять, кто еще такой? — рычит Веймин, порываясь в сторону Би. Замедленная съемка. Киао, закрывающая голову руками в выученном против ее воли жесте, совсем как бойцы в Арене. Би, сжимающий челюсти и подхватывающий ее на руки, чтобы отсадить в сторону и встать на передний план. И Ксинг. Ксинг, который дергается, толкает Веймина в грудь так, что тот почти теряет равновесие. Чэн думает, что он сейчас ударит, но кулаки его просто сжаты — без траектории замаха. — Не смей, — его юный голос ледяной до невыносимого. — Не смей. Ее. Трогать. — Ты сдурел, что ли? — рыкает Веймин, оглядывая сына широкими глазами. — Заткнись, — почти не двигаясь. — Ты все. Ты уже все. Я тебе позволю находиться здесь только для того, чтобы мы обсудили вместе с юристом переоформление документов. — Ксинг, — ошалело выдыхает. — Что ты... — Нет, — едва качает головой. — Нет. Хватит. С меня хватит. С тебя тоже. Веймин, как собака, скалит на сына зубы. — Это, — тычет пальцем в сестер, — мои дети. — Нет. Мои. Это моя семья. И тебя в ней больше не будет. У Чэна приоткрывается рот, когда он вглядывается Ксингу в глаза. В них, живых до беспамятства, сконцентрированный холод, обращенный в одну точку — на отца. И усталость. Незаметная под энергией, под шутками, под его раскаленной бесконечной жаждой быть живым — всплывает сейчас на поверхность, впитывается в его полупрозрачные радужки. Веймин застывает на месте, хаотично бегая по его лицу пустым взглядом. Ксинг прикрывает глаза, и лицо его выглядит непомерно грустным. Говорит: — Мне разрешили тебя не любить, — спокойно. — И я не собираюсь. Эта фраза что-то ломает в каждом из присутствующих. В Джие, которая закрывает глаза, пока по щекам текут слезы. Аи, которая отступает на шаг назад, становясь за спиной брата. В Сиюн, пару-тройку раз кивающей, и Киао, вжавшейся в широкую теплую грудь Би. Сам Би, который смотрит на Ксинга — и видит в нем куда больше, чем себя многолетней давности. В Би, который видит в Ксинге человека, которым сам хотел бы стать. В Рыжем, дыхание которого замирает. В самом Чэне. Невозможность перешагнуть через широту этой фразы: разрешаю себе не любить тебя. Невозможность понять, любит ли на самом деле — или боится, до сих пор просто боится. Веймин тяжело дышит, не находя слов для ответа, и в следующую секунду вылетает из зала такой же шаткой и хаотичной походкой. Чэн прикрывает глаза, а когда открывает — Ксинг уже опускается на одно колено перед Киао, сидящей на коленях у Би, и коротко сжимает ее маленькую ручку. И улыбается ей — по-настоящему, с безграничной нежностью и молчаливым обещанием, которое не нарушит. Сердце Ксинга действительно бездонное — в нем дна не находят ни боль, ни любовь. Чэн много себе и брату не разрешал. И сейчас ему вдруг кажется, что, разреши он Тяню не любить их отца, все могло бы быть совсем иначе. Потому что Тянь похож на Ксинга — носит за клеткой ребер такое же огромное сердце. В нем просто всю жизнь были неравные пропорции.

*

— Эй, — тихо говорит Рыжий, но Ксинг все равно шугается. Подпрыгивает на скамейке, моментально откидывает наполовину скуренную сигарету в траву, и Рыжий вздергивает брови, автоматически выставляет вперед руки в эй-успокойся-все-нормально жесте, когда тот все-таки оборачивается. — Господи, — выдыхает Ксинг. — Напугал. — Ты куришь? — спрашивает Рыжий, садясь рядом. Здесь, на заднем дворе арендованного для церемонии прощания зала, никого, кроме них, нет, и скамейка уютно прячется в тени высокого козырька крыши. Рыжий потирает мягкий край белой ленты на запястье, не решаясь заглянуть Ксингу в глаза — боится увидеть в них тот же холод, как при его разговоре с отцом. Потому что это было страшно во всевозможных смыслах. — Иногда, — жмет плечами Ксинг. — Когда, ну… Плохо, думает Рыжий и кивает. — Я понял, — говорит. — Ты… ты как? Ксинг долго не отвечает, глядя куда-то бесцельно в траву, и Рыжий тратит эту паузу, чтобы попытаться собрать себя в кучу. И старается, старается, старается этого не делать, старается изо всех сил, оставшихся в организме после последних двух дней, затраченных на организацию церемонии. Но у него все равно не выходит. Не получается не ставить себя на его место. Рыжий знает, что вряд ли Ксинг успел сказать ей все, что хотел. И неважно, что это было бы: ругательства, прощение, поддержка. Он не успел в любом из случаев. Вряд ли вообще можно успеть — даже если судьба даст тебе хоть пять часов времени перед неизбежным, потом так же неизбежно родится много новых слов. Это гонка без финишной прямой — бесконечная и круговая. — Легче, — наконец говорит Ксинг. — Но все равно недостаточно. — Да, — кивает Рыжий и сглатывает. — Ты… ты молодец. Ну. С отцом. Не получается не ставить себя на его место. Представляет, смог бы он сказать такие слова в лицо своему отцу, зная, что носит за ребрами глубокую и болезненную ненависть, взращенную болью, улицей, гонкой на выживание. Понимая, что наличие ненависти не означает отсутствия любви. Приходя в итоге к мысли, что эта фраза была бы ложью — несмотря на злость, и осуждение, и нежелание мириться, и перманентную усталость. Ксинг вдруг горько усмехается, качая головой. — Пошел он нахер, — говорит, и Рыжий фыркает себе под нос. — Вы уже что-нибудь решили? С девочками. — Завтра у нас с Би встреча с юристом. Он говорит, что все будет нормально. — Не думал, что когда-то скажу это, но спасибо миру за Би, — чуть морщится Рыжий, и Ксинг снова хрипло усмехается. Рыжий задумывается, искренние ли эти усмешки. Надеясь, что да. Надеясь, что его улыбки, его смех, его бесконечно сияющие полупрозрачные глаза — изнутри, не от боли, не щит, закрывающий хрупкую мякоть, пытающийся оттолкнуть бесконечное количество стрел-выстрелов. Но в любом случае Рыжему просто хочется, чтобы он позволил себе побыть грустным. — Да, — кивает Ксинг. — Знаешь, до чего он додумался? — Боюсь прикинуть. — Он знает, что я от него не возьму никаких денег, а сейчас расходов много. И поэтому он предложил деньги Аи, которая их взяла за милу душеньку, сразу же отдав Джие. Обхитрил систему. — Господи, — качает головой Рыжий. — Даже ведь не доебаться. — Ага. Дыхание перехватывает, когда Рыжий замечает, с каким теплом Ксинг говорит о Би. Вспоминает, как действительно долго не мог понять природу и суть их связи, как решил, что это похоже на отношения хренового отца с хреновым сыном. Возможно, частично так и есть, но ему хочется думать, что минус на минус в итоге дает плюс. — Я… — вдруг тихо говорит Ксинг. — Я тебе кое о чем соврал, Рыж. — О чем? — хмурится. Тот жует и так растрескавшуюся нижнюю губу, тупит глаза в ухоженную траву. — Те ожоги на ключице, — выдыхает Ксинг. — Они не все от нее. Рыжий прикрывает глаза, пытаясь справиться с ощущением горячей красной волны, проходящей по всему телу сверху-вниз и потом снизу-вверх, вслушиваясь в адский стук сердца в районе шеи и висков. Это не то чтобы удивляет — просто бьет очень сильно и очень низко, делает подсечку под подгибающиеся колени. Это плата болью за энергию к жизни. Они платят оба — просто разными способами, разными путями. — И… — хрипит Рыжий. — Как много? — Пять, — отвечает. — Мне просто… просто становилось легче сразу. — Я понимаю, — отвечает он, зная, что Ксинг больше ничего не ждет в ответ. И действительно понимает. Бои — все еще намеренное причинение себе боли. Отказ от медиков в большинстве случаев — осознанно. Вставать через секунду после падения в километр вниз — собственное решение. Не ждать, пока заживет. Не бояться, когда бьют. Просто ждать, когда закончится. Рыжему тяжело в этом признаваться. Практически стыдно. Но боль — это триада. Синергия облегчения, познания и наказания. Она намного легче, чем страх, гнев, грусть и смех. Ее очень легко понять, получить и применить. — Как они себя чувствуют? — спрашивает Рыжий, кося на него взгляд. — Мы с ними… разные. Знаешь, — выдыхает. — Она начала пить, когда мне было семь. Я не помню, что именно случилось, потому что отец тогда уже пропадал. Это просто случилось. И мне… не знаю, легче или тяжелее, но я застал ее в здоровом состоянии. Я помню ее здоровой. Джия не помнит. Остальные просто не знают. И мы все на нее злимся, но по-разному. Рыжему хочется сказать «я понимаю», но он молчит, стараясь сдержать вырывающиеся наружу внутренности. Потому что действительно понимает. Потому что чувствует эту злость, смешанную с воспоминаниями. Ненависть, разбавленную бесконечной любовью. Осознанием, что любовь эта — действительно бесконечная — ничем из настоящего не подпитывается. Она соткана из лоскутов-воспоминаний, искаженных мозгом. И все равно оказывается сильнее. Больнее. Больше. — Но я даже рад, — говорит Ксинг. — Им будет легче это пережить, и это главное. — А ты? — глядя ему в профиль. — А я буду рядом. И в итоге мне станет легче. Рыжий прикрывает глаза, расслабляет тело. Говорит сломанным голосом: — Спасибо тебе, — и Ксинг поворачивается, грустно улыбается. Искренне, даже если защищаясь. — И тебе тоже, Шань.

*

— Ты опоздал. Чэн позволяет себе прикрыть глаза и коротко сжать челюсти, глядя в его спину. Летний ветер полосует по шее, по волосам и пахнет нетронутой цивилизацией природой. Трава здесь, у ее могилы, всегда высокая и колючая, и именно на это место она любила уходить, сбегая от коротко подстриженных газонов особняка и фигурных трафаретных кустов. Однажды она устала — и практически самостоятельно высадила целый сад вишни. Чэн носит ее запах четырнадцать лет подряд. — Извини, — делает шаг, равняясь с отцом. — Извиняю, — кивает Ливей. — Справедливости ради, ты видишься с ней чаще, чем я. — Верно. Ее могила заставляет их всех смягчаться. Растапливает лед между ним и Тянем, позволяя потом, спустя полчаса или час, поговорить без напряжения. Чэн не знает, что молча говорит ей отец и какой ответ позже выдумывает, но взгляд его, оглаживающий белый мрамор, всегда становится мягче. Смягчается только перед ее могилой. — Слышал, — говорит Ливей, — что твой брат приезжал. Он был здесь? — Да, — кивает. — Хорошо. Она наверняка недовольна, что он так редко ее навещает. Чэн краем зрения смотрит на отца — и понимает, чувствует, где на самом деле пролегает граница. Насколько сильно последние три месяца смогли его не поменять — просто раскрыть, вытащить наружу. Оно не в волнении за бой Рыжего, не в страхе за судьбу Ксинга, не в восхищении поступком Би в том пустом кабинете. Не в собственном желании быть рядом. Оно здесь. Рядом с отцом и могилой матери. Мысль сквозная и проходит через всю голову, но от нее восхитительно спокойно. Она мертва. Мы — живы. Отец заставил его забыть эту истину. Взрыхлил почву колеями шрамов. Посадил зерно, и оно начало прорастать там, в стенах больницы, когда Чэн не позволил Тяню быть слабым. И росло, росло, росло — как посаженные ею вишневые деревья однажды, уже после ее смерти, превратились в пышущий белый сад. Отец заставил его забыть, что ее нет. Что она — на самом-то деле — ничего не слышит, не видит и не чувствует, и мраморная белая поверхность камня теплая при солнце, холодная при снеге, мокрая при дожде, но не от эмоций. Заставил забыть, что последних слов никогда не бывает достаточно. Что можно потратить всю жизнь, находя новые и новые. Отец заставил его видеть призраков, в которых верит сам. Ведь, по большому счету, между ним и отцом Ксинга нет разницы — лишь в оболочке. Веймин проходит мимо своих живых детей, чтобы найти ее, увидеть ее, попытаться к ней прикоснуться. Ливей не спрашивает, как у них — Тяня и Чэна — дела. Просто считает, что она наверняка ими недовольна. Четырнадцать лет — слишком долгая дистанция. Тридцать три года — кажется, слишком поздно, чтобы что-то менять. Но Чэн прикрывает глаза. Прощупывает пальцами страх, гнев, смех, грусть. Страх в глазах Би, когда Ксинг, улыбаясь, говорит о смерти матери. Гнев в оскале Ксинга, когда его отец дергается к Киао, сидящей у Би на коленях. Смех на собственных губах, когда мальчишка рассказывает глупую шутку, сидя на кушетке в медкабинете. Грусть в глазах Рыжего. До, во время, после похорон. Она всегда там — глубоко за пленкой его янтарной радужки. — На работе все под контролем? — спрашивает Ливей, не глядя ему в лицо. Увидь, открой глаза. — Да. Все под контролем. — Хорошо, — короткий кивок до разворота. — Пусть так и остается. Прощай, мама. Нам слишком давно пора. Я разрешаю себе жить без тебя.

*

— Эй, — тихо говорит Рыжий с порога, и Чэн поднимает взгляд от ноутбука. Снова вспоминает, как несколько раз — в самый первый и после боя — думает: чем его глаза более уставшие — тем они красивее. И только сейчас понимает, что это неправда. В данный момент, на пике усталости его взгляда, Рыжему просто хочется, чтобы все было ровно наоборот. Они — его бесконечно темные глаза — не станут менее красивыми. — Да? — спрашивает Чэн, и Рыжий заходит в гостиную. Следом семенит Лео, оставляя на паркете мокрые следы-подушечки после мытья лап, и Рыжий садится прямо посреди гостиной на ковер, притягивая собаку к себе на колени. Лео после прогулки любит растянуться здесь, на этом пушистом мракобесии, оставляя так много шерсти, что потом еженедельный клининг наверняка сходит с ума. — Я… — сглатывает Рыжий. — Я хочу съездить в Ханчжоу. Это звучит как признание — одно из самых трудных в его жизни. Ему почему-то кажется, что прямо сейчас он делает Чэну больно. Потому что действительно может к ней съездить и встретиться с человеком, а не могилой. Но Чэн лишь мягко кивает и спрашивает: — К маме? — Да. Меня как-то… — ежится. — Долго с ней не виделся, в общем. Спустя почти две недели после похорон матери Ксинга Рыжий чувствует, что устал, что внезапно смерть человека, которого он ни разу не видел и о котором знал только плохое, бьет по нему сильнее, чем что-либо еще. Липким страхом. Виной, болью. Тоской по дому и по ней — не образу, а настоящему. И он видит, что Чэн тоже устал. Сильнее и громче, чем мог представить. Попытка совмещать все и сразу: Арену, Пантеру, новый объект в Шанхае. Дело сестер Ксинга. Они с Би заказывают в квартиру Ксинга полный клининг, чтобы потом пригласить органы опеки для осмотра жилплощади. Склепать справку о доходах, запросить о несудимости. Направить всех сестер и самого Ксинга на медкомиссию. Бесконечный сбор доказательств о ненадлежащем исполнении родительских обязанностей Веймином и разговоров с сестрами. И Ксинг получит полную опеку, как только будут готовы документы. — Хорошо, — снова кивает Чэн, и Рыжий сглатывает. — Тебе нужна помощь с билетами? Рыжий набирает столько воздуха, сколько способны вместить легкие, и говорит: — Я хочу, чтобы ты поехал со мной. И еще одно признание — действительно самое трудное в их маленьком раздвоенном мирке. Но Рыжий разрешает себе, потому что заранее знает: он не сможет признаться маме. Не сможет сказать про Арену, Чэна, Лео. Не сейчас, пока на ее плечах все еще проблемы выше и тяжелее крыши. Не сейчас, пока сам пытается переварить свою новую реальность — чувствуя, какая она хрупкая. Поэтому разрешает себе быть честным с Чэном. Надеется, что это в перспективе сыграет взаимную роль. — Ну, в смысле, — потирает Рыжий затылок. — Не познакомить с мамой. Просто чтобы ты поехал со мной, и… — Хорошо, — кивает Чэн. — Когда ты хочешь поехать? И опять — снова, и снова, и снова — становится легче.

~

На одно сентиментальное мгновение Рыжему даже хочется вернуться. Он ставит рюкзак с вещами на два дня в привычном уголке своей комнаты, вдыхает ее чистый запах заботливо протертых от пыли полок, мытых полов, воздуха из открытой форточки. Юи ни к чему здесь не прикасается, просто регулярно наводит порядок, словно поддерживая иллюзию жизни. От этого становится тоскливо и в хорошем, и в плохом смыслах. Она что-то щебечет ему с кухни, бесконечно радостная приезду, и Рыжий искренне пытается вслушаться, но в ушах отчаянно шумит, пока грудина вздымается с громкими бам-бам-бам сердца. Он не был здесь уже больше восьми месяцев. Не виделся с ней восемь месяцев. И все равно удивляет, как отчаянно она обнимает его пять минут к ряду все еще на пороге квартиры. И жаль, что приехать удалось всего на два дня — как ни странно, больше из-за его собственного графика с забитыми заранее сменами, чем из-за Чэна с его бесконечной бумажной работой и этими понтовыми новыми казино. — Ты, кстати, возмужал! — улыбается Юи, когда Рыжий заходит на кухню, садясь за стол. — Да я просто в спортзал хожу, — и ведь технически даже не врет. Не договаривает, где спортзал, зачем он туда ходит и с кем тренируется. Но все еще не врет. — Какой ты важный, — фыркает, и Рыжий успевает вовремя захлопнуть рот, чтобы не добавить «хуй бумажный» чисто на автомате. Он не знает, чем Чэн собирается заниматься в Ханчжоу все эти два дня, но, судя по тому, что он взял с собой ноутбук, видимо, тем же. Позавчера впервые со дня похорон в Арену приходит Ксинг, чтобы всех проведать — и Рыжему снова становится легче. Потому что, когда он говорил про поездку в Ханчжоу, тот слабо, но все-таки начинает ныть о том, как хотел бы полететь с ними. Ксинг все еще батарейка. Чэн все еще батарея. Би — все еще Би. Все они подпитывают Рыжего по-разному. — Зачем ты в моей комнате убираешься? — вздергивает бровь Рыжий, когда Юи садится напротив. — Не помню, чтобы я учила тебя быть неряхой, — шутливо щурит глаза. — Если бы не я, наша с Тоу хата была бы похожа на притон, — морщится. — Я знаю, что ты умничка. Рыжий смущенно — как и всегда — улыбается. Господи, она опять наготовила на девятьсот человек вообще всего, что существует в меню планеты. Но Рыжий не выебывается, потому что скучал по ее еде больше, чем по чему-либо еще. Дело не в том, что вкусно, хотя вкусно охренеть как, конечно. Просто это делала она. Она его этому учила. И он ведь умеет. Наверное, не так хорошо, как драться, но все-таки. Даже Чэну почему-то понравилась его перченая шакшука. Общение с мамой выматывает из-за необходимости постоянно маневрировать и уклоняться от неудобных вопросов, на ходу добавляя новые выдумки к скелету, но Рыжий, снова же, не выебываться, потому что скучал по ней. Больше, чем по кому-либо когда-либо сможет. И ему почти хочется признаться, открыться, вскрыть грудину вместе с животом ровной линией от пупка до ямочки между ключицами, но он не станет. Он не готов, она не готова. Не все и не сразу. Кое-что, возможно, вообще никогда. — Шань, — спустя полчаса разговора и попыток не помереть от количества еды говорит Юи. — У тебя же все хорошо, да? — Ну да, — сглатывает Рыжий. — Чего ты? — Я просто волнуюсь, ты же знаешь, — усмехается. — Да, мам, — выдыхает. — Я знаю. Но все правда нормально. Он даже не врет, он действительно чувствует, что все нормально. Не уверен, хорошо ли, но точно не плохо. Просто спокойно — наверное, не совсем так, как описало бы большинство людей, но оглушающе в его собственной жизни. — Мне просто показалось, что ты… немного грустный, — пожимает плечами Юи. Рыжий выдыхает, уводя взгляд в тарелку. — У меня… друг появился. Его зовут Ксинг. Он хороший парень, но в семье у него большие беды, и… и недавно у него произошло кое-что очень плохое. И… я просто волнуюсь за него, — признания все еще даются тяжело, но ему не от кого скрываться. — Мне очень жаль, — поджимает губы Юи. — Ты его поддерживаешь? — Я стараюсь, — кивает. — Не знаю, получается ли. — У тебя всегда получается, лисенок, — похлопывая по предплечью. — Ты просто не хочешь этого признавать. — Может. Как у тебя на работе? Только честно. — Все нормально, — улыбается. — И я честно. Мы составили с девочками хороший график. Я не перетруждаюсь, плюс… — голос ее теряется. — Ты так много денег переводишь, Шань, ты вообще отдыхаешь? — Мам, говорю ж, все нормально. Я тоже честно. У меня много смен на складе, в том числе и ночных по удвоенной. Я не перетруждаюсь. — И еще на тренировки ходить успеваешь? — ее улыбка растапливает любой лед. — Ага, — кивает. — Чтоб, ну… в форме быть. — Говорю же, возмужал! — и Рыжий усмехается. — Да, наверное, — сглатывает. — Мам, я… Собственный голос сипнет, потому что эта честность особенно сильно режет по хрупким связкам. Он не помнит, когда в последний раз произносил эту фразу вот так: целостно, существительное-дополнение-глагол. Обычно это говорит сама Юи, а он отбрасывает пустое «я тебя тоже». Но сейчас вспоминает, как Ксинг плачет Би в плечо. И говорит: — Я тебя люблю, мам. И у нас все будет нормально. Да? Юи сглатывает, чуть сильнее сжимая его предплечье тонкими аккуратными пальцами, и губы ее слегка кривятся от приближающихся слез. Рыжему стыдно и горько, что он так резко говорит ей эту фразу, воспринимая ее как истину, которую не нужно подтверждать словами. Зная, что все-таки нужно. Что слова порой способны убивать и лечить получше действий. У него есть много времени, чтобы попытаться наверстать упущенное. — Я тоже тебя люблю, лисенок, — улыбается Юи. — Да, все будет хорошо.

*

— Я хотел сказать спасибо, — говорит Би. Лео крутится у ног, соскучившийся за два дня их с Рыжим поездки, и Чэн поднимает на Би взгляд, всматривается в уставшее лицо. Он знает, что тот терпеть не может вопросы вроде «как ты», «как дела» и «как ты себя чувствуешь», поэтому давным-давно их всерьез не задает. Спустя столько лет им мало нужны слова — они действительно оба друг перед другом безоружны. — За что? — спрашивает. — За малого, — садясь в кресло напротив. — Что дал столько времени, чтобы сконцентрироваться на его этой… ситуации. Чэн верит, что ровная полоса жизни разбита точками-метками — ключевыми событиями, заставляющими меняться против воли, нравится или нет. Умирает мама, Тянь находит Лео, Чэн дает ему первую пощечину — это переломы, каждый из которых сросся криво и из-за которых дальше по жизни приходится все больше и больше хромать. Появление Ксинга, появление Рыжего. Все это — раны. Смерть этой женщины, известной ему только по ожогам и умению Киао закрывать от удара голову, ранит их всех. Ранит Ксинга, делающего широкий шаг к тому, от чего раньше удавалось бежать. Ранит Би, наконец-то освобождающегося от неспособности вернуть свою семью. Ранит Рыжего, которого рыдания Ксинга заставляют вспомнить главное. Ранит Чэна. Толкает его к краю принятия. — Ты очень многое сделал для Тяня в свое время, — отвечает Чэн. — Ну, — пожимает плечами. — Он все-таки семья. — А Ксинг — нет? Би хмыкает, поджимая губы и пару-тройку раз кивая. — Видимо, теперь мне придется терпеть его всю оставшуюся жизнь, — потирает переносицу. — Учитывая, что его сестры решили сделать из меня какую-то ебаную рок-звезду. Как будто одного придурка мне не хватало. А этих еще и нахуй не пошлешь, дамы все-таки ж. — Никогда не знаешь, насколько долгой окажется жизнь. — Предлагаешь мне не страдать, потому что в любой момент могу помереть? — фыркает. Чэн не отвечает долго, пытаясь найти в себе искренний ответ. Этот ответ — да. Ее молчание затянулось на четырнадцать долгих лет — и рукотворный призрак заставил поверить, что однажды оно прервется. Что однажды она простит и поймет, действительно прикоснется руками в его шрамам: не потеряйте друг друга. Все эти четырнадцать лет дело было не в ней, не в отце и не в Тяне. И спустя четырнадцать лет его все-таки толкают в спину. Обрыв глубже, чем склон недалеко от особняка. Но привкуса смерти на корне языка не чувствуется — и Чэн готов отпустить. Отпустить ее, потому что она мертва — не слышит, не видит, не скажет. Отпустить Тяня, потому что бесконечная вина отравляет их обоих. Ожидание его — часть контроля. Понять и простить себя. Потому что никто не разрешил ему кричать и не сдерживаться, и линия времени сломалась, и все пошло не по предрешенному — по закономерному пути. Чэн глубоко вдыхает и задумывается. Он не жалеет о прошлом. Впервые не жалеет о Тяне. Просто понимает, почему это произошло — и грустно, что все не случилось иначе. — Он вернется? — спрашивает Чэн, и Би морщится. — Естественно, — выдыхает. — Куда ж оно денется. Это спокойное и приятное чувство — принятие. И пусть его тело, нутро, сознание сопротивляются, смех-гнев-грусть-страх оказываются тоже парадоксально спокойными и приятными. Как вечно недостающая деталь, идеально ложащаяся в бракованный, но все еще рабочий механизм. В конце концов: у каждого святого есть прошлое, у каждого грешника есть будущее. — Хотя у меня есть одна ловушка, — хмыкает Би, и Чэн вопросительно вздергивает бровь. — Это будет больно и потребует сразу двоих придурков, но в итоге всем станет легче.

*

— А к нашему озеру ходил? — Лысый похож на сраного золотистого ретривера. Долбаный Лео и то поспокойнее будет. — Я ж тебе сказал, что я чисто к маме приехал. Я вообще никуда больше не ходил, — отмахивается Рыжий, хрустя шеей. Они прилетели буквально два часа назад. Вычесть путь по перегруженному аэропорту, дорогу до дома — и получается, что Лысый доебывается до него уже добрых двадцать минут, стараясь выяснить, какие памятные места их родного города тот успел посетить. Прекрасно, черт возьми, зная, что никакие. — Ну ты вообще не перец, — морщит нос Лысый. — Приехать в Ханчжоу и даже не сходить к нашему озеру! — А че мне там без тебя делать-то? — закатывает глаза. — Блин, и то верно. Рыжий думал, что его накроет, как только самолет уткнется колесами в асфальт посадочной полосы Гуанчжоу, но даже спустя два часа все еще ничего не происходит. Ему все еще спокойно на грани с приятной тянущей пустотой — совсем как после полета на Пепле или Грозе. И он пытается, искренне пытается анализировать это спокойствие. Не натыкается ни на что, кроме самого факта. И все еще не планирует выебываться. — Ты же мне не врешь, — вдруг щурится Лысый, — что не знакомил Чэна со своей мамой? — Блять, Лысый, ну еб твою мать, — выдыхает в потолок. — Нет, конечно! — Падажжи, — вдруг сдавленно смеется. — Бля. Знаешь что? — Знать не хочу. — Твоей маме сколько, сорок один? Пиздец. Рыжий знает, к чему Лысый ведет — и это не остановить, как и все, что связано с Би. Эти двое вполне могли бы быть братьями. — Да, — выжимает он сквозь зубы. — Рыж, — лыба его тянется во всю морду. — Чэн ближе по возрасту к твоей маме, чем к тебе. — Охуеть, а то я сам не знал! — всплескивает руками. — Он мог бы быть твоим батей или, ну, отчимом на крайняк! — Совсем крышняк поехал? Каким батей? — Ну а че, — довольный как черт. — Помнишь того пацанчика из параллели, господи, как же его звали… то ли Ван, то ли Вонг, херня какая-то, короче. Ну так вот. Он же в итоге в тринадцать какую-то девчулю постарше обрюхатил и батей стал. В тринадцать, еб твою мать! — Ага, — устало потирает переносицу. — Этим Ваном-или-Вонгом был Чэн. — Охуенный факт, — и смеется. — Так я так и не понял. — Что не понял? — Так, ну, во-первых, про Роллс-Ройс. — Иди. Нахуй. — Ладно, — скалится. — Я не понял, насколько у вас все, ну… серьезно? — Будешь моим свидетелем на сраной свадьбе, — язвит Рыжий, стараясь не краснеть слишком сильно и слишком палевно. — Ну я серьезно. О, блин! Вам ведь даже собаку заводить не надо, уже есть. Как же ты меня заебал, бро. Но Рыжий фыркает, запрокидывая голову и глядя в потолок с облупленной штукатуркой. Вспоминает ту ночь с очередным приступом мигрени, когда он почему-то не может заснуть. Когда изо всех сил старается дышать и даже думать тише, чтобы Чэн смог заснуть, зная, что в этот раз почему-то не получается. В глотке образуется неприятный комок, когда он выдыхает: — Он мне… как-то меня спросил, не хочу ли я переехать. — Куда? — и ведь не издевается, а реально не понимает. — В Нью-Йорк, блять, — рыкает. — К нему. — И че ты? — хмурится Лысый. — Ничего, — жмет плечами. — Мы ж с тобой вдвоем за аренду платим. Лицо Лысого выстреливает эмоциями быстрее автоматной очереди: сначала он хмурится, потом приоткрывает рот, потом вздергивает брови, потом хмурится снова, закрывает рот, открывает, часто-часто моргает. Рыжему кажется, что у него сейчас начнется эпилептический припадок. Даже приходится прикрыть глаза. — Что? — спрашивает, пока Лысый останавливается на ты-бля-серьезно эмоции. — Ты, бля, серьезно? — действительно спрашивает Лысый. — А что, неправда? — буркает. — Рыж, ты еблан, — качает головой Лысый. — Ты… бля, ты ж в курсе, что нам с Мэйли снимать однушку будет дешевле, чем аренда этой хаты? Ты не подумай, я не намекаю, мы с ней даже не обсуждали пока такое. Я к тому, что тут не в аренде дело. И вообще, ты откуда такая цаца вылезла? На тебя Гуанчжоу так влияет? — Что за херню ты несешь? — Тебе твой ненаглядный неебаться крутой дядя предлагает переехать к нему в неебаться крутой район в его неебаться крутую квартиру, а ты отвечаешь, мол, не, я лучше в конуре жить буду? — Бля, может, тебе действительно нужно было ему дать вместо меня? Ох, блять. Ох, какой пиздец я только что сказал. — Не смей, — рычит Рыжий, когда Лысый начинает по-скотски лыбиться. — Вряд ли я в его вкусе, — язвит тот в ответ, и Рыжий замахивается на него журналом. — Да уймись! Я тебе серьезно говорю. — Дело не в районе и не квартире, — давит. — А в чем? — и сука. Как же ты заебал ставить меня в тупик своими вопросами в лоб, думает Рыжий, сглатывая и упрямо уводя взгляд. Дело действительно не в районе и квартире — он до сих пор терпеть не может и то, и то. Дело не совсем в Чэне, потому что тот спросил сам. Не в том, что Рыжему непонятен статус их отношений или что-это-блять-такое. И даже не в страхе не вывезти общий быт, потому что за те три недели, что Рыжий по частям собирался, они друг другу не мешали. С Чэном приятно молчать — а это один из главных критериев совместной жизни. Дело в том, что это слишком. Как и сам Чэн — действительно за гранью его опыта и представления. Он думает, что в бытовухе вскроются самые хреновые стороны их обоих — и тут же утыкается носом в мысль, что вряд ли они уже не показали их добровольно. Думает, что так они быстро друг друга замучают — и осознает, что оба дохрена работают и не так часто видятся. Думает, что слишком рано, слишком быстро. И знает, что в жизни весь пиздец тоже — рано и быстро, без предупреждений, как смерть матери Ксинга. — Да хуй знает, — сдаваясь, отмахивается Рыжий. — Ты подумай, Рыж. Типа. Не прям сейчас, конечно, потому что, если вдруг че, мне нужно будет добазариться с Мэйли и еще найти место, все такое. Но это не проблема. Ну. Если это то, что поможет тебе меньше страдать хуйней, то заебись. — Это должно было звучать как «если это сделает тебя счастливым, то пусть так и будет»? — фыркает, и Лысый морщится. — Ебать ты философом стал. Это так взрослые дядьки влияют? — Завались, — и Лысый снова хрипло смеется в ответ. Рыжий выдыхает, пытаясь понять, какого хрена вообще все так изменилось. И почему изменилось, кажется, в лучшую сторону.

*

— Входите, — говорит Чэн в ответ на стук и поднимает взгляд. Ксинг щурится на него из дверного проема, прежде чем зайти в кабинет и закрыть за собой дверь. Выглядит он намного лучше, практически как и обычно. Уставший до невыносимого, но глаза не врут — особенно его, — и в них сейчас, спустя три недели после похорон, куда больше спокойствия, чем можно было ожидать. — Привет, — говорит Ксинг, и Чэн кивает. — Мне Би сказал, чтоб я пришел. — Верно. Он хочет с вами поговорить. — С нами? — вздергивает брови. — Да. Шань тоже скоро придет. — Кто? — хмурится. — А, ой. Шань. Я просто… — нервно смеется. — Непривычно. — Понимаю, — кивает Чэн. — Присаживайся. Ксинг вытягивает одно из кресел, тяжело падает в него, разминая шею, и Чэн сглатывает горький выдох от осознания, насколько он действительно всего произошедшего не заслуживал. Насколько не заслуживал Рыжий. Он сам и Би — ведь фундаментально разрушительные события их жизни произошли в беззащитном детстве. Все плохое, что они делали потом, не отменяет факта прошлого. Би прав: дети не должны защищать родителей, братьев и сестер. Дети вообще никому ничего не должны — они ни о чем не просили. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Чэн, вглядываясь в его лицо. — Де-юре — как трэш, де-факто — в целом, жить можно, — фыркает, и Чэн усмехается в ответ. Оформление опеки — длительный и выматывающий процесс. Впереди остались собеседования с Киао, Аи и Сюин, потому что они все несовершеннолетние, но уже достаточно взрослые, чтобы их мнение учитывалось. Собеседование с Ксингом. Много-много бюрократии, ведь их трое, а Ксингу всего двадцать три. Но Чэн уверен на сто процентов, что в итоге все выйдет по неправильной — ведь детей должны воспитывать родители, а не братья и сестры, — но справедливости. — Я… хотел спасибо сказать, — тупит глаза в пол Ксинг, заламывая пальцы. — За все. За помощь. И за то, что ты отпустил Би помогать мне со всем этим. Ты… не должен был. — Может быть, и не должен, — кивает Чэн. — Но не мог не. — Да, — улыбка его кривая и болезненная, но настоящая. — Ты… ты хороший человек, Чэн. Пульсация сердца ускоряется и пропускает пару ударов. — Тебе больше стоит благодарить Би, — отвечает. — Я вас обоих благодарю. Нет, троих. С Лео — четверых. Чэн хмыкает, когда дверь в кабинет открывается. Недовольный уставший Би и еще более недовольный Рыжий — практически копии друг друга. Взгляд мальчишки мягко сталкивается с его собственным, и биение сердца сначала сбивается, чтобы потом снова успокоиться. Мальчишка — это хаос. Живой и безотчетно смелый, как Линг и Тянь. Но с ним все еще спокойнее, чем где-либо еще. — Рыж! — встает Ксинг с кресла и, подбегая, обнимает Рыжего. И эта сцена способна разбивать сердца. Рыжий сначала шумно сглатывает, все еще не приученный к объятьям, а потом все-таки отвечает, мягко похлопывая Ксинга по лопаткам. Портит трогательную картину только Би, закатывающий глаза, и Чэн обводит его взглядом, замечая на правом запястье цветастый плетеный браслет. Усмехается мягко и спокойно. — Решил добавить акцент в повседневный стиль? — говорит Чэн, кивая на браслет. — Меня буквально заставили, разве что без электродов к яйцам, — отмахивается тот, и Чэн замечает на браслете маленькую пчелку. — Так, пиздюки, сели по местам, руки сложили на парте, слушаем учителя. Ксинг с Рыжим по-мальчишечьи переглядываются, действительно как школьники в кабинете директора, и садятся в кресла, глядя на стоящего посреди кабинета Би. Тому действительно не хватает за спиной доски с логарифмической формулой, и Чэн ставит локти на стол, упирая подбородок в скрещенные пальцы. Знает, что будет, и надеется, что апокалипсис минует. Доверяет Би в его импровизации. — Не перебивать, не выебываться, не вякать. Поняли? — предупреждает Би, и Рыжий с Ксингом кивают. — Итак. Во-первых, вы меня оба заебали по самые гланды. Во-вторых, даже глубже, примерно до трахеи. В-третьих, у нас есть для вас, недоделков, предложение, и вы будете реально опущенными как человеческие существа, если откажетесь от него. Рыжий и Ксинг заметно напрягаются, когда Би продолжает: — Я понимаю, что вам нужно ваши пубертатные пиздострадания и тягу к насилию и саморазрушению куда-то выпускать, иначе однажды вы возьмете по бензопиле и пойдете в ближайший торговик резать людей, поэтому не предлагаю вам не драться. Я предлагаю вам поменять локацию и смысл этих драк. Рыжий почти открывает рот, чтобы заранее — превентивным ударом — сказать свое «нет», но Ксинг коротко толкает его локтем под ребра, мол, замолчи, иначе хуже будет. И тот действительно ничего не говорит, пиля Би хмурым и уже наполовину злым взглядом, пока тот пытается сформулировать основную мысль за потоком унижений. — У меня есть знакомый тренер по боксу, звать его Лэй. Мудак редкостный. Но из-за того, что однажды мне его, мудака редкостного, пришлось вытащить из кое-какого говна, он мне теперь должен. У него есть своя студия по боксу. Чего я в итоге от вас, пиздюков, хочу: чтобы вы прошли у него полный курс обучения, а потом начали работать как тренеры-стажеры и дай-бог-не-стажеры в его же студии. Это не совсем по правилам, но вы и сейчас не в офисе работаете. Все небыстро, примерно год. Сразу говорю, что помимо тренировок нужно будет учить домашку: основы психологии, физиологии и прочая херня. Чэн внимательно следит взглядом за тем, как меняются их лица: как кадык Рыжего натягивает кожу при глотке, как Ксинг упирается взглядом куда-то в стену с невероятно сложным лицом. Думает: пожалуйста, послушайтесь. Он все еще примет любой выбор. Но ему искренне хочется, чтобы он был правильным. — Все это время, — продолжает Би, — вы можете продолжать страдать хуйней здесь. У него там и детеныши, и подростки, и постарше. Если хочется с детьми — параллельно будете обучаться педагогике, хотя лично я бы вас к детям не допускал, а то лучше бы их родили обратно. В конце концов, опыт у вас есть, на обучении не обосретесь. Рыжий с Ксингом застывают, глядя на него широкими глазами, и Би заканчивает: — Ответ по делу: «да» или идите нахуй оба. Итак? — Да, — почти моментально отвечает Рыжий, и теперь глаза широко раскрываются у всех остальных. У Чэна невольно приоткрывается рот. Мальчишка сглатывает и выглядит так, словно от самого себя не ожидал такого ответа и так быстро, но во взгляде его чувствуется облегчение. Как будто он ждал, что судьба подкинет подобный шанс, словно заранее смирился с неизбежностью подобного исхода — и с его единственной в мире правильностью. — Да? — хмурится Ксинг, глядя ему в лицо. — Да, — утвердительно кивает Рыжий. — И я да, и ты да. Чэн чувствует, как спадают цепи, все последнее время — с того момента, как случилась трагедия середины боя Рыжего и Пламя — стягивающие грудину. Как становится вдруг легко и сладко дышать даже в этом пустом кабинете, даже с выматывающим месяцем за плечами и всеми переломами новой реальности. Чэн вспоминает эмоции. Рыжий вспоминает, что такое ценность жизни и почему за нее стоит бояться. И все еще больно, и дискомфортно, и странно, и немного пугает. Но этот момент ощущается как выдох. — Да ты охуел, что ли? — гаркает Би, часто моргая. — Что? — хмурится Рыжий на пару с Ксингом. — Я такое ебаническое количество унижений придумал в ответ на ваше «нет», а ты решил вдруг впервые в жизни включить свою тупую башку и все мне испортить? — морщится. — Вот поэтому, Шань, я тебя и ненавижу. — Да пошел ты нахуй, — вспыхивает Рыжий и спрыгивает с кресла быстрее, чем Би успевает подлететь, чтобы дать ему подзатыльник. Чэн усмехается, прислоняя сцепленные кисти рук ко лбу и потирая большими пальцами переносицу. В кабинете слишком мало место для маневра, так что Би все-таки догоняет Рыжего, чтобы несильно — чисто в учебных целях — дать ему по голове. И Ксинг вдруг смеется — своим привычным смехом, живым и честным до безупречного. И все идет правильно.

*

Лэй — действительно мудак. Они оба понимают это, когда садятся с угашенными взглядами на длинные блестящие скамейки в одном из спортивных помещений Элиминатора — студии, где они тренируются. Спустя четыре занятия легче все еще не стало — Рыжему каждый раз кажется, что он вот-вот сдохнет от усталости. Раньше он думал, что лучше бы его тренировал Акула-Псина-Чэн-Годзилла, лишь бы не Би. Теперь они с Ксингом готовы на Би молиться. Би — золото. Би — просто охуенный. Конечно, строго в сравнении с Лэем. — Может, нам пуститься в бега? — выдыхает Ксинг, выливая себе на мокрые волосы полбутылки ледяной воды. — Они нас везде достанут, — упираясь горячим лбом в тыльную сторону ладони. — Перерыв десять минут, — гаркает Лэй из оцепления ринга. — Намотайте сопли на кулак. Нет, серьезно — это просто пиздец. Би издевательства хотя бы разбавляет шутками. Лэй не шутит. Вообще. Никогда. Его способ преподавания им — чистые унижения. И, пусть они оба и злятся до скрипящих зубов, этот способ полностью себя оправдывает. Потому что и Ксинг, и Рыжий — из тех отбитых, которым нужно сказать, что они не могут, чтобы они смогли. Тренировки здесь полностью заменили собой тренировки с Би и некоторые бои, и поэтому четко выстроенный график практически не поменялся, перенесся в тяжелую, но стабильность дней недели. Склад, Арена, обучение здесь. Рыжий искренне надеется превратить последнее в работу, чтобы поскорее избавиться от первого и второго. И каждая выматывающая тренировка в итоге дает дофаминовый толчок. Рыжий приходит домой — к ним с Лысым или к Чэну — выжатым хуже половой тряпки, но с послевкусием прогресса. Каждая тренировка, каждый поставленный удар и новая техника — маленькая победа. Повод быть радостным, позволить себе таким быть. И он позволяет, зная, что меняет свою жизнь прямо сейчас. Если бы еще реально домашку не приходилось учить вечерами — была бы сказка. Четыре месяца назад Рыжий думал, что мало чего в жизни умеет: готовить, драться и злиться. Испытывает сентиментальные чувства к первому из-за мамы и воспоминаний-вспышек о их ресторане. Учится второму прямо сейчас, трансформируя саморазрушение в способность обучать самому. Больше не умеет третьего. Злость сейчас — абсолютно человеческое чувство. Он злится, когда Лысый оставляет после себя срач на всю кухню. Злится, когда Би хуесосит его до самого костного мозга. Злится, когда Ксинг отпускает какие-нибудь редкие гейские шутки. Злится, когда Чэн забывается и предлагает купить ему какую-нибудь ненормально дорогую херню. Злится, когда Лео не слушается. Злится, когда мама не хочет рассказывать, как на самом деле себя чувствует. Его злость — человеческая, такая, какой ее задумала сама природа. Она больше не заставляет его жить, почти не толкает в спину, практически не разрушает. Больше не является причиной двигаться, причиной стараться. Притупляется с каждым днем все больше и больше. Отпускает его. Понимает и прощает. — Я, кстати, уломал Би опять сгонять в особняк в конце месяца, — сбито говорит Ксинг. — Бля, на кой хуй? — Как моральная компенсация. И еще, — лыба его становится шире, — мы возьмем Киао. Рыжий вздергивает брови и усмехается. Господи, помоги Би. Не такой уж он хреновый человек. Ксинг был прав. Они — они все — действительно не такие уж и плохие.

*

— Мы можем… попробовать. Чэн открывает глаза, переводя на мальчишку взгляд. Им едва удается спокойно уехать к слону, оставив позади довольно-недовольного Би, Ксинга и Киао, которая вместо хвоста по всей территории особняка бегает за Лео. Ее звонкий детский смех в знакомых стенах звучит как воспоминание. Ветер сзади недовольно фыркает, утыкаясь мордой в пахучую траву. — Что попробовать? — спрашивает. Рыжий напрягается, снова выдергивая высокие острые стебли. Выжимает сквозь зубы очередное признание: — Съехаться. Ну. Попробовать. Поиграть в семейку, знаешь? — и чувство это сжимается где-то в правом подреберье. Четыре с половиной месяца — все еще слишком мало, чтобы оно стало привычным, но теперь Чэн встречает его без давления в висках, без колотящегося сердца. Рыжий заставляет его привыкать к теплу, отогревая медленно и постепенно, без резких движений. Окоченевшие на холоде руки нельзя совать под струю горячей воды, иначе разрушатся клетки, лопнут сосуды. Поэтому Чэн позволяет себе оттаивать медленно. Он усмехается, вспоминая очень похожий диалог, и копирует его: — Слово всратое. «Поиграть». Что не так с «быть»? Рыжий сначала смешно вскидывает брови, а потом моментально хмурится. Верхняя губа его кривится — как и каждый раз, когда Чэн начинает говорить его речью, использовать его фразы. Они все еще слишком разные. Противоположности все еще притягиваются — и живут, оказываются, дольше, чем бабочки. Видно, что мальчишка тоже вспоминает первоисточник этой фразы. Копирует следующую: — Наши отношения сложно назвать «семьей». — Ты сам это выдумал? Рыжий закатывает глаза и усмехается, когда круг диалога замыкается. — Наверно, — пожимает плечами. — В общем. Если тебе норм, то можем попробовать. Лысый недавно с Мэйли поговорил, она не против найти им однушку. Дешевле даже будет. И в райончике поприличнее. Чэн все еще не уверен, готовы ли они оба. Ему тридцать три, и для него это ново и, возможно, совсем рано. Но он действительно его ждал — в контексте больше, чем была сказана эта фраза. Ждал самого себя слишком долго и за последние месяцы слишком часто переступал черту, чтобы в итоге не попробовать снова. В конце концов, Шань обещал ему не убегать. — Хорошо, — кивает Чэн, поднимая лицо к небу. — Будем тренироваться. Периферией зрения видит, как мальчишка тяжело выдыхает. И пальцами, поглощенными травой, чувствует прикосновение чужой руки.

***

— Ты не поверишь, что, блять, произошло, — бурчит Рыжий, раскладывая продукты из пакета. — Наверняка что-то страшное, — хмыкает Чэн, чуть клоня голову. — Аи начала ходить в наш зал. Сегодня у нее была первая тренировка. — Ты что, против женщин в боксе? — Да при чем тут это, — отмахивается пачкой с перцами. — Ксинг, блять, хочет, чтобы, когда мы-таки начнем работать за деньги, а не за пиздюли, я был ее тренером. — Не вижу причин для «нет», — пожимает плечами, и Рыжий недовольно на него смотрит. Глаза у Чэна уставшие после поездки в Шэньчжэнь, где, помимо Клетки, нужно контролировать еще один новый объект — один из тех невъебенно крутых ресторанов, в которые Рыжий до сих пор отказывается ходить, потому что он не настолько пидор. В его ногах лежит Лео, все две недели беспощадно скучавший, и тот поглаживает его за ухом. На секунду Рыжему даже становится стыдно, что он сейчас вываливает на него все эти проблемы в Элиминаторе, которые проблемами-то совсем не являются, просто возмущают. Потому что идея тренировать безбашенную Аи — это возмутительно и вряд ли ему под силу. Если сам Ксинг жалуется, как она выносит ему мозг и как он заебался ходить в школу к директору уже как официальный опекун, а не брат для битья, то Рыжий и вовсе, наверное, вздернется. Но, возможно, именно — или только — бокс ей и поможет. — Причин для «нет» дохрена, — бурчит Рыжий, продолжая разбирать пакет. — Во-первых, это сестра Ксинга. На этом, в принципе, можно было бы и закончить, потому что, ей-блять-богу, мне одного его в жизни хватает. В Арене мы хотя бы не каждый день виделись, а тут пять ебаных дней в неделю. Чэн коротко закатывает глаза, тянется рукой к чему-то на столе. — Во-вторых, она ж подросток. И подросток не из благополучной семьи. Ты же в курсе, что она едва ли не на учете за свое поведение? — В курсе, — кивает Чэн, разглядывая что-то в руках. — В-третьих, я еще даже не тренер нормальный, чтобы на меня повесить такого сложного ученика. Мало того, что нулевая, так еще и проблемная. Но Ксинг же не отъебется, а до конца нашей стажировки всего две недели. Ты меня слушаешь вообще? — рыкает, глядя Чэну в лицо. Переводит взгляд на его руки — все еще невероятно красивые. Цепляется взглядом за знакомую россыпь шрамов-побольше и шрамов-поменьше и только потом замечает, что тот держит флакон с гелем для душа. — Что, недостаточно люксовый для тебя? — беззлобно язвит, и Чэн отрицательно качает головой. — Он с запахом вишни, — констатирует факт. — Ну да, — кивает Рыжий. — Я в курсе. — Ты специально такой взял? Переводит взгляд — и Рыжий реально когда-нибудь его убьет. Потому что нельзя спустя столько времени оставаться таким. Вызывать такие же эмоции, только без примеси злости, страха и хаоса. Но у Чэна все еще охренеть какие красивые глаза с самым непонятным на планете взглядом, который говорит мало, но никогда не врет. — Да, — честно выдыхает Рыжий. — Но только потому, что твой миндальный меня заебал. Чэн хмыкает, вставая с кресла и ставя флакон обратно на стол. Оказывается слишком близко, цепляя подбородок Рыжего пальцами и вздергивая на себя — движение крепкое, но нежное, и Рыжий сглатывает привычный комок. Это все еще сложно — быть вот так вот, в доступности половины шага. Все еще сложно его понимать, еще сложнее — принимать, не пытаясь менять. Они оба сдерживают обещания. Чэн не старается его контролировать, Рыжий не убегает. Просто Чэну уже тридцать четыре — и он раздробленный с детства. Рыжему уже двадцать один — и он такой же. И этот навык они осваивают медленно, чтобы кипяток не вызвал некроз обмороженных тканей. Рыжий не хотел быть на него похожим, но именно так и есть — разница лишь в контексте. Контекст действительно другой. И иногда — во время прогулки с Лео, посещения Арены в качестве зрителя, похода с Ксингом в кафешку до тренировки с Лэем — Рыжий всем нутром ждет, что это разъебется по привычному сценарию. Ждет метеорита, разрушающего Землю быстрее, чем удается вдохнуть. Что одна фраза, действие, шаг точно в сердцевину мины неизменно сдуют карточный домик. Ждет на опережение, чтобы быть готовым. Уже очень долго не дожидается. Постепенно и вовсе забывает это делать. Чэн склоняет голову, мажа ему носом по скуле, выдыхая в ухо. Уже не вызывая ощущения скорой смерти, но заставляя позвоночник выгибаться от мурашек, а щеки краснеть, как еб твою мать. Все еще заебал быть таким высоким. — Тебе все-таки нравится мой запах? — голос его хриплый и пробивает барабанные перепонки. Господи, сколько раз меня нужно переехать катком, чтобы перестало так трогать? Но Рыжий не убегает. Это было одним из условий его возвращения в Арену, которое выросло за ее пределы. Стало больше своего контекста. Все действительно перевернулось: раньше он убегал потому, что было страшно остаться, теперь — боится убежать. Сглатывает, ластится щекой к его щеке. Вдыхает. Вишня, гроза. Безупречно. — Я же всегда говорил, что да, — хрипит он, и Чэн кивает. — Хочешь посмотреть фильм про зомби? — Че, — фыркает, — вспомнить молодость? — У «Поезда в Пусан» есть вторая часть. Пальцы Чэна перемещаются с подбородка на шею, и контраст холода и жара все еще образует фантомное шипение таящего льда. Рыжий прикрывает глаза, делая мысленные пометки: дозубрить психологию поведения, потому что Лэй собирается устроить им контрольный экзамен, отписаться Лысому, позвонить маме. В целом, фильм про зомби в его график вполне себе вписывается. Рыжий прикрывает глаза, снова вдыхая его запах. — Не, — отвечает. — Хочу «Добро пожаловать в Зомбилэнд». Чэн понимающе усмехается ему в скулу и гладит его шею тыльной стороной пальцев.