Беги

Тишина оказалась плотной и въедливой. Едва ли это было нормальной практикой или чем-то обычным. Просто само понимание тишины у него атрофировалось и осталось каким-то неверным представлением в голове. Гепард поднял глаза к потолку, сморгнул пару раз, пытаясь восстановить нормальную картинку. Она рябила неверными цветами, шумом и едкими подтеками по бокам изображения. Это тоже было не особенно нормально. Ландау тяжело впустил в глотку воздух, тот камнем застрял в трахее, и ком этот провалился в его легкие болью. Мысли обособленными облаками лёгкого пара развеиваются. Тихо. Бесшумно. Пусто. Пустота наступает на пятки, и от этого становится страшно, горько, и независимо от людей или шума, издаваемого ими, не меняется. Остается на месте застывшая во льдах секунда, которая длится слишком долго. Тишина образовалась, когда… Когда Сампо пропал? Гепард, как потерянный или же брошенный, не смог даже сказать, что он рад или опечален. В действительности это было так незаметно, что первые мгновения или недели он даже не придал этому никакого значения. Но тишина плотным клубком завилась вокруг него, словно кокон, неподвижная гладь воды. Первый день. Неделя и месяц были простыми. Между строк о проблемах Белобога, о том, что происходит в надмирье, не было и слова о том, что кого-то снова обманули, обокрали или обвели вокруг пальца. Хотя спросы на черном рынке на реликвии не то что не упали, а стали даже больше, и это само собой было проблемой. Но решение её были не так просты. Сампо не объявлялся. Ненормально было то, что он вообще задумывался о нем. Незаметно, невнятно, но периодически ловя себя на мыслях о негодяе, что заставляет чувствовать себя живым, пусть и не были чем-то нормальным и приятным, но оставались какой-то неизвестной его константой. И неизменно пролетело время, и Гепард, в очередной раз ловя себя на мыслях о Сампо, задумался. О времени. О секундах, о том, что его нет. О том, что он не появился, когда Ландау раскрыл одно из немногих непростых дел с похищением детей. Не появился после того, как ему вручили небольшую награду в виде почетного «очередного» звания и благодарственного письма. Обычно в такие моменты он был первым, проносил с собой небольшую толику сарказма. И само это понимание в очередной раз оказалось болезненным. Сампо не пришел. Сампо не появился. Не улыбнулся. –Отвратительно, — скривив губы, прошептал Гепард. Прикусывая собственные потрескавшиеся от холода губы. И прикасается к ним кончиками пальцев. Но вспоминать то, что с ним произошло, не время и не место.

***

Гепард щурится. Солнце безбожно выплавляет ему глаза, усиленное стеклянной занавесой окна. В кабинете затхло и пахнет сыростью. Бумаги, собранные на столе, едва ли имеют что-то общее с нужной отчетностью. Болит спина и отсиженный зад. Спать в кабинете одно из наиболее непривлекательных занятий, неудобно, холодно. Но от чего–то в квартире, на кровати, среди своих вещей, не находя покоя, он не может уснуть. И едва проваливаясь в дрему, вдруг оказывается в сетях и кандалах. Чернота расползается по горизонту, как чернильная капля, упавшая на бумагу, или собирающиеся штормовые, переполненные злой стихией тучи. Ландау прокашливается и ведет языком по губам, растрескавшиеся и неровные, куцые, они вызывают ещё большее желание разодрать их в кровь. Хотя раны и так не проходят на его губах, как нечто вечное. Небрежно шарит ладонью по лицу, стирая остатки сна, потягивается. Рабочий день начинается через пару часов, утверждают точные часы, которые так удобно расположены на одной из стен. Их принесла Сервал, чтобы не засиживался допоздна, хотя это и не помогло. Времени хватит для умывания и приведения себя в относительный порядок. И он, не стараясь остановиться, плетётся к туалету, чтобы взглянуть в глубины собственных зрачков и заметить, как темные круги под глазами стали ещё темнее. В дверь стучат не громко, но настойчиво, едва начинается рабочий день. Для отчетов рано, а вот с посетителями проблем нет. Пусть в его обязанность не всегда входит прием оных. Но сейчас в стране тихо. Едва ли монстры фрагментума тревожат белобожских стражей или же происходит нечто из ряда вон выходящее. После посещения Безымянных и КММ проблем в Белобоге стало в несколько раз меньше. Гепард едва успевает сказать: «Войдите». Дверь распахивается, норовя ударится о стену и рассыпаться в пыль. На пороге Зеле и Наташа. Они входят в кабинет, не спрашивая и не здороваясь. Смотрят, прожигая взглядом неопрятного, необычного и практически потухшего Гепарда. — Доброе утро, — Наташа проявляет невиданную учтивость. И не морщась взглядом хирурга, препарирует. Осматривает и едва слышно тяжело вздыхает, как будто увидела нерадивого пациента. — Доброе, — чуть запоздало отвечает Ландау, теряясь от взгляда двух женщин. Зеле молчит, голова на бок, взгляд хищника. Взгляд воина и глаза её темными чернильными облаками в небе над Белобогом говорят на много больше. Беспокойство. Напряжение. Выверенная порция взгляда, которой хватает для беззвучного общения. Сампо. — Его нет, — Зеле дергает плечами. Понимание почти без слов. Сам факт её нелюбви к торговцу не мешает ей тревожится за него, как за члена Дикого огня, пусть и не полноправного. И пусть притворство с желанием выглядеть круто и кажутся людям, которые смотрят на неё неизменно видят своего предводителя, на которого можно положиться. Едва ли это освобождает от волнений. — Нет, — тускло. Голос выходит тусклый и невзрачный, как далекий звон и шепот ветра в небе. — Поймали? — смотрит пристально, глазами сверкает. — Нет, — односложного ответа хватает для легкого, удивлённого, благодарного взгляда. Молчание на секунду. Им не нужно вкладывать в диалог под смыслы, не нужно искать подходящую интонацию. Без неё все и так понятно. Гепард хмурится. Не самое приятное начало дня. Голова и так едва ли переваривающая собственные тревоги и мысли. Он оглядывается на окно, за ним люди, бескрайнее тусклое суровое небо с тяжелыми облаками. Других небес он не видал, не видел бескрайнею синеву, яркую зелень и цветущие поля. Под постоянным напряжением оказывается вдруг в тишине, монотонной и гулкой, уходя глубоко в себя. Пока не слышит отрезвляющий звук покашливания. — Он пропал? — его слова не выходят достаточно спокойными. В голосе теплится напряжённое ожидание и сквозит растерянное, переливчатое начало. Остановится не получается. Хотя понимание о пропаже и так давно его гложет, но подтверждение сего факта дает основание к тому, чтобы начать задумываться. Фактов, конечно, много, но надежда на некоторое волнение всё равно присутствуют. О том, что чувствует к пропавшему и по какой причине он вообще волнуется и замечает. Наташа исследует его заинтересованным взглядом и кажется, ей уже все и так понятно. — Возможно. Мы думали, он попал в лапы стражей. Но, как понимаем, эта версия была одной из немногих неправдоподобных — ответ такой, какой есть. Не скрывая ни чувств, ни собственного пренебрежения. Хотя факт вложенного в защиту от монстров остается фактом, и то, что тысячи и тысячи стражей отдали свои жизни для защиты мирного населения. Наташа говорит без обиняков. И её слова на деле правда. Когда Коски останавливали цепи и решётки? Коски сбегал так часто, что это было несмешно. — Похищение? Возможно, он встрял в неприятную историю или… — не договаривает. Поднимается на ноги. Проходит вправо, влево по кабинету, пытаясь совладать с чувством неполноценного беспокойства или зарождающегося страха. Это делёжка внутри, как черное и белое, принятие и отторжение. Слово, которое было бы подходящим, не всплывет в голове. Наташа и Зеле молчат, Ландау прекрасно осознает, что все заметили пропажу одного человека. Что его метание выглядит глуповато и странно, радоваться не получается. Что человек пусть и не был полноправным другом, но был достаточно значим, и значит, не все его действия были столь плохи или же это наивная надуманность. — Хотите подать в розыск? — слова кажутся насмешкой над людьми, которые противостояли Верховной хранительнице. Хотя по факту это только уточнение. — Нет необходимости. Не думаю, что стражи так просто отыщут Коски. Если он спрятался, то искать его гиблое дело. А если он… То не думаю, что в этом будет необходимость. О смерти она не говорит. Зеле прожигает Наташу взглядом, правдивые слова кажутся лишним напоминанием и выходят только к самому страшному исходу. И это ничего не меняет. Гепард хочет сказать о том, что они невежливы и необоснованно скептичны, но у него нет сил. Они молчат пару мгновений, прежде чем Гепард заметит, как женщины удалятся, бросив едва слышное прощание, от которого остается пренеприятнейший привкус на языке.

***

Гепард, оказывается, живет в каком-то не своем мире. Как в картине, в вакууме, он обособлен от мира стеклянной стеной, и лишь некоторая часть людей достаточна проницательна и настойчива, чтобы пробить эту хмарную привычку. Белобог — грустный, злой город. Люди не злые, усталые, потертые, как картины. Они, выцветшие от постоянной серости вокруг, тоже оказываются серыми, серебро не золото, чёрный металл, серый камень под ногами, тёмный сплав камней, и едва ли на фоне вспыхивает мазок ярких красок. Сампо оказывается этим мазком. Серый, черный, белый, который разбавляет пурпурно-розовый цвет одежды и насмешливый, гулкий, весёлый голос торговца и проходимца. Но запертый в вакууме собственных предрассудков, Гепард не может вылезти и отступить от привычных стен, не может сделать шаги, которые необходимы для снятия оков его глупой, трудной от постоянного напряжения и боев жизни. Вздыхает устало, воздух горьковатый и холодный вливается в легкие. За днями проходят дни. За секундами несутся секунды. А Сампо своим существованием рушит Гепарда до основания, разбивает все его витрины и срывает маски, и злость утихомиривает своим отсутствием. Оно заметное, больше, чем есть необходимость, и чуть ли не каждый прохожий указывает ему на данный факт. Гепард скитальцем сквозь секунды дрейфует в бескрайнем и футуристичном мирке под названием «Жизнь». И красные пальцы в кровь ласкают его незащищённое горло. Жизнь пытается вцепиться в него когтями и, вырвав кусок, оставит истекать кровью и душой. Сампо не находится. Сампо как пропавшая душа, как важный винт его жизни. Как… нечто особенное, но чему не придумали названия. Ему бы разговор тихий и крик в горле, застрявший и растворенный… Мастерская встречает его под вечер, внутри, кроме его сестры, больше нет работников. Это расслабляет и не выставляет его в неприглядном свете. Слухи страшная вещь. А у людей языки длиннее, чем есть необходимость. — Сестра, — мужчина, капитан или просто брат Сервал, смотрит на неё взглядом загнанного зверя. — Геппи, что случилось? — мягкость тона её голоса, кажется, рушит все стены его самосознания, которые отчаянно сдерживают рвущиеся наружу чувства. Они огнем пожирают его плоть и раздробленное сознание, которое яркими фейерверками в чернильном небе опадают звездами. — Я не могу, — надрывно выходят звуки собственного голоса. Надрывно и печально. Но откуда взяться этому чувству, по какой такой причине оно вообще скользит в его словах? Они молчат. Старшая сестра едва слышно вздыхает, поднимается на ноги и подходит ближе. Она знает, как никто другой, и понимает своего младшего и единственного брата, ловким движением руки кладет его голову себе на плечо, сгибая его под своей волей и разницей в их росте. Когда-то он почти не доставал ей до груди, когда–то он имел очаровательные острые коленки и, плача, его глаза сверкали переливчатым и голубоватым светом. Объятия не выходят неловкими. Гепард с покорностью прижимается в объятия любящего человека своей семьи и сжимает подрагивающие ладони на спине сестры. Закрывая глаза, утихомиривает собственные чувства, чувствует, как вливается и уходит из него напряжённое и нервное ощущение собственной бессильной злобы и невнятного ощущения потери и предательства. — Что случилось такого, что тебя так расстроило? — Сампо. Его… Он… Гепард бледнеет и краснеет, потом закрывает влажные от злости глаза. Прямо как в детстве, пытается выразить всё, что чувствует словами. Не получается, чувства выходят злыми слезинками в глазах, едва ли кто-то кроме неё видел эту сторону её малыша Геппи, у которого до одурения прямолинейный и строгий характер и совершенное неумение выражать эти чувства и понимать их. Одно имя, слова и набор букв. Старшая сестра тяжело вздыхает, не отпуская младшего от себя, поглаживает по спине, тонет в его теплых и крепких объятиях. Сервал вздыхает, давно наблюдала, как они устраивают кошки мышки. И если уж на чистоту, то давно заметила, что все отговорки, какие использовал Гепард, являются именно отговорками. Все его обвинения не более чем просто мотив, строгость, за которой скрыто волнение, блестящий взгляд от внимания и подтрунивания. Это юношеская влюблённость, о которой следует говорить, но он не так уж и юн. А Сампо и вовсе старше их самих. Все действия Сампо кричат: «Обрати на меня внимание». Все слова и действия Гепарда кричат: «Заметь меня!» До одурения непонятливый у неё брат, который собственные чувства воспринимает как нечто совершенно страшное и держит их под замком. При этом совершенно не понимает то, как к нему относится его личный преступник. — Глупыш. Я не думаю, что этот пройдоха мог так просто погибнуть или сбежать. Он хоть тот еще негодяй, но… Он вовсе не настолько плох. Пусть и доставлял тебе массу беспокойств. Сервал не в праве раскрывать глаза на чужие чувства. И если она скажет нечто более лояльное к Коски, Гепард, возможно, вспылит. Или наоборот, окажется ещё в большей пучине собственного душевного раздрая. Но она, не зная всей картины, только предполагает. Гепард давит свои воспоминания железной рукой. — Это меня и беспокоит. Почему он, не сказав ни слова, не предупредив никого, так бесследно пропал. Я знаю, что это глупо так беспокоится о нем. Ведь… Ведь ему то и помощь не нужна. — Не нужна. Он жертвой не будет, скорее наоборот, — Сервал едва прикусывает свой язык. Её Гепард и есть истинная жертва, на которую ведется охота. Сампо, смотря на него, никогда не прячет этого в своем взгляде. И он тот, кто никогда жертвой стать не сможет. А её милый младший брат совершенно потерянный котёнок. Он, приласканный рукой человека, остался совершенно один. Мерзавец, конечно. Но что поделать? — Но мое беспокойство. Я знаю, осознаю всю неправильность. — осознание чувств довольно тяжелое занятие. А самокопание не самый приятный и любимый вид напряжения у Гепарда, от чего он многим кажется грубым чурбаном или же непроходимой ледышкой. Но сердце его достаточно доброе, не дает ему быть обособленным от людей в полной мере. — Ты скоро поймешь, что ты чувствуешь, — его сестра говорит с уверенностью. Ибо чувство, которое в глубине её души так подсказывает, обмануть не может. — И что же? — он глядит на неё сверху вниз, отрываясь от плеча. И взгляд этих очей на самом деле напоминают ей о прошлом, о её мягком ранимом братишке. — Геппи, я не смогу тебе объяснить, — Сервал закатывает глаза, отпуская из объятий другого человека, тая желание треснуть его по затылку, возможно, это поможет в понимании, что не является фактом. Она может рассказать о его чувствах, но это просто уничижит Гепарда. Он не примет и толики чувств, но и скорее всего, собственноручно похоронит эти жалкие крохи симпатии. Не любви, ибо нет любви там, где её не возрастили. Но крохи, невиданные бутоны чувств привязанности и лояльности переросли именно в симпатию. Гепард, смотря на сестру, давит жалкую улыбку. Она немного успокоила его душу, хотя пожар, разожжённый чужим человеком, тлеет в нём и облизывает пальцы прогоревшими от углей жаром раскаленного ядра. — Пойдем ужинать? — улыбаясь, предлагает Сервал и лохматит его волосы сильнее. Гепард едва заметно кивает. — Надеюсь, ты приготовила что-то вкусное? — у него усталая улыбка на губах и сверкающие глаза. Сервал ухмыляется. Её навыки готовки не были уж слишком выдающимися, но ради Рыси и Геппи она научилась готовить их любимые блюда мастерски.

***

Гепард думает о том, что он глуп. Безбожно, беспросветно, не имеет понятия о том, что творит, и эта инфантильная необходимость прийти в подземье, в Камнеград. Думает о том, чтобы посетить дом этого идиота. Злость сковывает его по костям, злость и это ощущение горячее в груди. Оно не названное, оно опаляет его плоть, его саморазрушающееся сознание и его оковы, разрушая их под самое основание. На улицах много каменщиков и шахтеров, они чумазые, смотрят исподлобья, и взгляд их уж на деле не имеет ничего общего с приветливостью. Горчит воздух: пряный, тяжёлый, пыльный. Он оседает мельчайшими частичками в горле. «Капитан среброгривых стражей собственной персоной. Человек повинный или виновный просто по праву существования!» — эти слова читаются, горят во взгляде людей, и едва ли то, что проход открыли, изменит факта ненависти и неприязни к людям из Надмирья. — Капитан Ландау, — голос позади достаточно громок. Ему не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это Наташа. Она едва ли вызывает в нем что–то, кроме уважения и желания прислушаться. — Добрый день, доктор, — соблюдая формальности, он разворачивается к ней. На него смотрят глубоко укоренившимся во взгляде непринятием. От этого не больно, давно привыкши к чужой ненависти и другим некрасивым и мерзким чувствам. — Да. Если он добрый, — она пожимает плечами. Зевак не становится меньше, люди, зная тяжёлый характер доктора Нат, смотрят почти с восхищением на женщину, на их мессию или очень близкое к данному слову существо. — У вас ко мне дело? Я не пришел для драки, — не слышно вздыхает. Поднимает ладони, почти капитулируя. Нет, на деле не капитуляция, но знак дружбы, едва ли принимаемый другими людьми. У него в руках нет оружия. С ним нет стражи или прочего сопровождения. — Вы по поводу Коски? — ей не нужны лишние формальности. Почти невидимого движения головы Гепарда хватает. — Вы шли к нему домой. Он не отвечает, снова кивает. Наташа вздыхает тяжело, надрывно. Трет пальцами переносицу. Обращает на него внимание спустя пару минут тишины. Не говорит ничего, разворачивается, давая знак рукой следовать за ней. Понимание, что у Доктора, жизненно необходимого подземью, и так дел невпроворот, дают Гепарду затрещину. Но, как оказывается, Доктор Наташа имеет устрашающую, почти вводящую в ужас ауру и взгляд. Этого хватает, чтобы он замолк и послушно проследовал за ней. Некоторое время они идут, ловя удивлено–настороженные взгляды рабочих. Гепард чувствует себя непрошенным гостем, грязью под ногами. Лягушкой или крысой, от которой люди морщатся и, кидая на него взгляды, щурятся, выражая не только пренебрежение, чувство более глубокое и страшное. Когда на окраине Камнеграда предстаёт пред ними покосившееся небольшое, в виде коробки, домишко, Гепард думает, что это уж совершенно неправильно. Он ожидал увидеть достаточно кричащее и неприглядно блестящее здание. Но на деле. Неправильность всей ситуации смешит. Смешинки в груди, как ядовитые иглы впиваются в плоть. И черная заражённая субстанция стекает в нём абстрактным водопадом. — Это его дом, — рукой махает Нат. –Я проводила вас, чтобы лишние прохожие не подумали на вас напасть или, не дай Эон, разразилась бы драка. А ведь их бы потом пришлось лечить, я ведь понимаю, какая сила у вас имеется. — Спасибо, — Гепард опускает взгляд. Он, следуя по пути сохранения и почитая архитекторов и Клипота, действительно имеет довольно неплохие данные в драке. Хотя это никогда не дает какого-то преимущества, например, над Безымянными или же Сампо. Становится шумно. Откуда не возьмись выскакивает ребенок. Она несется на него, как разъярённый бык. Кажется, ей не нравится сам факт наличия на территории подземья среброгривого. — Хук! — Наташа останавливает её одним словом, но у Гепарда по спине проходятся ужасно большие мурашки. — Ведьма! — восклицает ребенок и прикрывает от ужаса руками рот. Гепарду это кажется достаточно забавным, чтобы усмехнуться, но не засмеяться. — Ты уже подготовила свои уроки? — надзирательно выходят слова, Наташа смотрит на девчонку. Та смотрит на доктора, потом на Гепарда, в её взгляде мольба и в попытке сбежать двигается спиной, стараясь стать незаметнее. Не выходит. Наташа испускает ещё один тяжёлый, раздражённый и усталый одновременно вздох. — Я так понимаю, нет! — строгость в голосе напоминает Сервал, когда та беседует с Рысью о её безопасности. — Я не хотела, ты же самый лучший доктор! Ты же не будешь ругать Хук. Хук старалась, чтобы порадовать папу Фримана. Но он все время грустный, из–за этого я и пришла к дяде Сампо. Он иногда давал разные мелочи. И Папа радовался! — смесь горечи и боли. Часть лебезения и возвышения. Ребенок как он есть. — Ты же понимаешь, что так делать не стоит? — строгости становится меньше, но оно точно не от чужого увещевания. Девочка кивает. Потом смотрит на Гепарда. Будто осмысливает, но подобрать нужных слов всё равно не может. Осматривает, как звереныш, на наличие опасности или чего-то еще. — Дяди Сампо всё ещё нет? — сипит Хук. Наташа ничего не отвечает. Качает головой. — Мне нравится дядя, он тоже любит экспедиции! Гепард, ничего не говоря, подходит к дому для того, чтобы исполнить то, что задумано. Дверь подается легко, она не заперта. Место, где жил Коски, его пристанище. Увидеть его, конечно, не было самым потаенным желанием, но точно не будет лишним. Это убеждение работает не настолько хорошо. Он пришел для расследования, к которому имеет лишь косвенное отношение. Но упорно лезет вперед для понимания. Небольшую комнату едва освещает мигающей, рассеивающей желтый тусклый свет лампы. Её блёклый, неприглядный свет дает ощущение небезопасности, в центре стоит едва ли пригодный для чего-то диван и кресло, между ними небольшая бочка, приспособленная под подставку для хлама и чашек с кофе. Под окном с правой стороны стоит уже нормальный и даже добротный стол. Поверх раскидана масса макулатуры. Обрывки из журналов и газет, валяются коробки, больше похожие на спичечные. Чуть поодаль сверкает радиостанционое оборудование, на тянущейся полоске проступает зелень от работы прибора, и мигает кнопка включения. Она не дает покоя, но Гепард не подходит ближе. Цепляется взглядом за небольшую и практически сливающуюся и не перетягивающую внимание дверь, та находится влевом углу, почти возле стены. От неё отвлекает внимание бутафорское растение с вырвиглазным расцветом листьев и небольшие пурпурно-розовые цветы. На полу, помимо прогибающихся и стонущих от напряжения досок, лежит пара прожжённых пыльных дров. Понимание того, что под ними тоже может что-то скрываться, не дает покоя. — Вы дальше справитесь? — Наташа не входит в дверь и с улицы спрашивает довольно громко. — Да, спасибо, доктор Наташа, — он прижимает ладонь к груди и склоняется в формальной благодарности. — Хук проследит за ним, — тыкая маленьким пальчиком, увещает девочка. Гепарду, в общем, все равно. Наташа, кажется, не против оставить с ним ребенка. Ландау двигается в пространстве, для начала подходит к столу, перебирает бумаги. На них непонятные символы и ничего не значащие записи. Явно имеющие не достаточную ценность для обывателя, но таящие что-то большее. Просматривая страницы текста, он пытается уловить суть. Но не улавливает. Разрозненная информация, но ничего не стоящая. Хотя скорее всего шифр или обманка. Гепард сурово осматривает стены, которым придал наименьшее внимание, те оказываются пустоваты, кое-где отходят поклеенные листы обоев, и видны подтеки от протечки крыши. Двигается к одной из картин, на ней лес, чистый пересвет солнца и блестящая от высоко находящегося в небе солнца вода в ручье. Картина похожа на одну из древних реликвий и скорее всего имеет какую-то ценность, но он не трогает ее. Хук следует за ним, обращает внимания так же на стены, на картину, но интереса для себя не находит. Девочка ходит кругами, усаживается на кресло и подпирает подбородок. Гепард едва ли одаривает её взглядом, но не говорит ни слова. В попытках найти что-то стоящее проходят добрые полчаса, тикает часовая стрелка висящих на стене часов. Гепард исследует дом дальше. Входит в неприметную дверь. За ней небольшая комната, она более светлая, не слишком большая кровать, стоит негромоздкий комод вдоль стены, на нем расставлены сувенирные значки и какие-то незначительные безделушки, комнату освещает включённая, повешенная под самым потолок лампа, она обрамлена плафоном довольно неплохого качества. Темный шкаф имеет небольшой размер и скорее всего приспособлен для хранения верхней одежды, но открывая створки, как голодный разинутый рот, Гепард находит пустоту. Простукивает стенку, но на деле не находит ни двойного дна, ничего в общем-то. В комоде оказываются какие-то невнятные кульки, внутри промасленной желтой от времени бумаге только осколки. Более ничего запрещённого. Бельё и некоторая часть одежды. — Дядя Сампо вернётся? –позади раздается вопрос, Гепард от неожиданности и слишком сильного погружения в мысли не замечает Хук. Вздрагивает. — Возможно, — он жмет плечами, не отвлекаясь от осмотра. — А можно спросить? Вы тоже, как и дядя Сампо, не боитесь холода? –Нет, — жмет плечами. Останавливает взгляд на ребенке. Гепард застывает. Нет, холод не действует на него так сильно, как на других людей. В Надмирье не слишком холодно из–за обогревателей, а в Камнеграде от нахождения в замкнутом пространстве тоже не слишком зябко, ветра так не обдувают скрытое подземье, там, конечно, несколько другая проблема. Но вот выходя в пустоши или Фрагментум, становится по-настоящему холодно. Но, насколько он знает, факт причастности людей к Клипоту не дает такого же устойчивого сопротивления к холоду, как у первопроходца. Так что людям, имеющим и следующим пути сохранения, пусть и не так холодно, но все же стоит беречься кусачих морозов. Насколько он может судить, Сампо не придерживается пути освоения, изобилия или небытия. Это ощущение неправильности дает обухом по голове. О, Эон. Об этом он и не подумал, в рамках Белобога едва ли можно было найти приверженца другого пути, кроме изобилия, сохранения или же небольшого количества следующих пути небытия. Но вот остальных нет. Остальными могут быть только прибывшие из вне безымянные или посланники КММ, которые заполонили своими машинами Фрагментум и прочие территории. С Сампо это же совершенно не вяжется. Геппард, зная его достаточно давно, не может объяснить этой странности. А ещё о странности самой силы и нежелание её демонстрации так же настораживает. За стеной раздается матерщина, глухой удар и едва ли внятные слова. По голосу точно не Сампо. Бродяги, скорее всего пришедшее для поисков ценностей или продажи информации. Сампо один из тех, кто довольно удачно продавал или покупал информацию, а как говорят, информация дороже денег. Гепард ещё раз осматривает помещение с ещё большей придирчивостью, заходит в небольшую уборную, светлая, но небольшая душевая кабина — благо, которое могут позволить себе не многие, раковина, зубная паста, видавшая виды щетка и расческа без единого упоминания использования в виде волоска в ней. Мыло или что-то похожее находится в небольших тюбиках. Но явно произведенных не в Белобоге. На упаковке общепринятые символы межгалактического языка, чуть ниже похожие на письменность других планет, но что написано не понятно. Явно и понятно только одно слово «Шампунь», касающееся на упаковке большими буквами. Гепард принюхивается, пахнет хвоей, мускусом, горчинкой и ещё какими-то ноты, которые он не распознает. Откуда у Коски такая диковина, Гепард в толк не возьмет, возможно он выторговал у безымянных или украл, но факт остается фактом. Эта вещь не может находится просто так на Белобоге после стольких лет изоляции. Это само по себе довольно странно. Пусть и сейчас на территории много командиров и прочих офицеров, прибывших от КММ, те не поставляют ничего для продажи и не обменивают ничего у жителей, а выторговать или украсть возможно, но скорее всего на такой риск торгаш не пошел бы. Заканчивает Гепард ещё через час. Снова придирчиво осматривается, сует свой нос, куда, наверное, и не следовало, подмечает детали. В груди от чего-то сердце бьется взволнованно, ладони потеют, а язык к небу липнет как приклеенный. Только придя в себя, он все же понимает, что не дает ему покоя. В доме пахнет Коски, этот запах будоражит достаточно сильно. В доме ощущается его незаметная рука, а Гепард, пришедший в чужую обитель, вдруг оказался в ловушке собственных чувств. Смешнее просто не придумать. Осматривая ещё раз пространство, Гепард всё же подходит к небольшому устройству. Не гаснет горящая кнопка радиоприемника, когда по наитию он выдергивает шнур. Вспыхивает зеленоватый огонек, едва слышно пищит, раздражая. Но упорно молчит, помехами звук раздается из небольших колонок, находящиеся под ребристым пластиком. Гепард крутит небольшой переключатель, тот трескает, но прибор упорно издает мерзкий звук и не выдает своих тайн. Только едва слышно за какофонией белого шума раздается голос. — Кто посмел включится на эту волну? — искаженный голос доносится из радио. Это обнадёживает, но недостаточно. — Мелкий засранец, если я тебя пойма…. Па… К…ой, черт! — восклицает из динамика голос и пропадает. Кажется, он ошибся волной. И понять, куда он попал невозможно. Дальше прибор не выдаёт признаков жизни. Тухнет совершено в темноту. Гепард крутит и так и сяк, ползунок остается недвижим на приборной панели. И едва ли через секунду издает треск и жужжание, будто умирающий на последнем издыхании. — Милашка, — раздается честный голос из погасшего прибора, заставляет напрячься. Обращаются, кажется, к нему. — Я хочу с тобой поиграть, — говорит голос, нежный, веселый и смешливый. И окончательно отключается, прибор затухает и мертвым грузом остается в руках. Гепард чертыхается. Голос не кажется ему знакомым или вообще узнаваемым. Но он явно принадлежит девушке, звук пусть и искажает, но звонкость чужой угрозы не дает покоя. Хук, кажется, уснувшая на кресле, уставшая наблюдать за монотонным и скрупулёзным перебором документов и вещей. Касаясь ребенка, Гепард слегка теребит её за плечо. Малышка, только сонно причмокнув, не просыпается. И дальнейшие действия едва ли производят нужный эффект. Ничего, кроме как взять ребенка и пойти к Наташе, Ландау не находит.

***

Клиника — совсем не большое здание в два этажа, на втором большая комната, обустроенная под палаты и кабинет, оказывается достаточно пустой. Гепард по велению доктора кладет свою ношу на кровать, укутывая девочку. Та дрыхнет настолько крепко, что не просыпается даже от разговора людей. Пациент на стуле напротив Наташи переводит взгляд на Командира, потом на доктора, пытаясь понять, что вообще происходит. Но на деле ничего путного не случается. Через некоторое время после того, как перевязка и прочие незначительные процедуры закончены, а пациенты отправлены по домам, они остаются наедине. По женщине видно, что она устала. Гепард замечает, как меняет маски доктор. Где-то своей мягкостью успокаивает, где-то наоборот, с некоторой жестокостью заставляет лечится. Но везде итог один, пациенты оказываются подвержены лечению. — Спасибо, что принес малышку Хук. — Не думаю, что стоило оставлять её в доме Коски. Гепард некоторое время помалкивает, собирается с мыслями. Вопрос задает не уверенно и несколько настороженно. Ощущение того, что он лягушка для препарирования на столе у доктора, прямо обжигает. — Сампо из Белобога? — глупый вопрос. — Я не уверена. Он появился достаточно давно, но довольно внезапно. Около десяти или чуть более лет назад, — Наташа хмурится. Но она прекрасно осознает сказанное, и это не кажется ей открытием. Она довольно проницательна. Ландау задумывается, неосознанно повторяет свои шаги, как в кабинете. Мечется вправо и влево. Останавливается. Но чувство недосказанности остается нетронутым. Наташа не врет, кажется, не умеет или не видит в том смысла. — Это довольно странно, но хочу сказать Сампо пусть и пройдоха, но не столько плох. Его самая большая проблема его вранье и желание нажиться. Его помощь ранее была действительно неоценима. — Он не так прост, я сам это прекрасно знаю, — ведет плечами, будто пытаясь сдвинуть тяжесть со спины. Они снова помалкивают. Хук, кажется, просыпается, но вида не подаёт, глаз не открывает, только дыхание её и выдает. Но они, как взрослые, не пытаются что–то сказать по данному поводу. Гепард остается ещё некоторое время, ведя едва ли важный разговор о поставках лекарств и продовольствии. Кивает на заверения, что в данный момент все хорошо и предлагает помощь, если что-то пойдет не так. Хотя Зеле быстрее попадет к Броне, если понадобится помощь. Наташа, устало махнув рукой, все же говорит подойти к ней. Гепард не противится. Только так же устало взирает на доктора, понимая, что она сейчас скажет. — Ваша усталость от недосыпа? — он кивает. — Чувство постоянной усталости, кошмары? Регулярный ли сон? Потребление пищи в норме, присутствует ли недоедание или наоборот, чрезмерное её употребление. Наличие кофе, если да, то какое количество? Гепарду ничего не остаётся, кроме как ответить на все вопросы. Усталость от недосыпа. Кошмары, скорее напряжённость. Еда, как и было ранее, точнее завтрак как получился, а ужин сытный и не всегда полезный. Кофе и его количество он пытается не называть, но отвязаться расплывчатыми словами не получается. Качает головой и называет цифру, от которой у доктора Нат, кажется, дёргается глаз. Гепард упорно молчит на замечания и стук ручки о планшет, в котором записаны все данные о наличие у Гепарда заболеваний и прочие личные характеристики. Прощание выходит смазанным.

***

За тонной недосказанности, среди темноты и печальных воспоминаний Гепард засыпает в кои-то веке на кровати. В доме тихо и едва раздражая, капает протекающий кран, тикают часы, и шуршит злой ветер на улице. Погружаясь глубже в сон, он ощущает, как горячо обдает чужое дыхание кожу на шее и как мокро касается ушной раковины язык неизвестности. С губ срывается едва слышный вздох. Гепард не может открыть глаза и не может пошевелить руками, достаточно прочные цепи сна его удерживают. — Беги от меня, — шепчет ночь. Гладит по волосам теплой ладонью. Касается оголенной кожи ключиц. Предупреждение змеится коварством. Гепард должен бежать, это ощущение опасности поступает по венам в кровь прямо к сердцу. Он должен бежать. И это предупреждение вспыхивает в нём красным текстом на чёрном фоне и растекается капе́лью с привкусом металла и соли. Кровью.

***

Их встречи в городе всегда начинаются и заканчиваются одинаково. Сампо с криками пытается сбежать, а Гепард, вырываясь вперед сквозь бегущих стражей, пытается его поймать. Сестра всегда смеётся с этого дурашливого представления, пусть это для Гепарда не дурашливость, а часть его работы. Она несколько тысяч раз наблюдала за этим беспределом. Пела в очередной раз качает головой, проходя мимо этих придурков, которые устраивают клоунаду на улицах. И пусть Гепард ей нравится как друг или брат, но он точно ненормальный. Рысь так же считает. Белобожские прохожие, привыкшие к этим побегушкам, уже, кажется, не высказывают ничего, кроме скептицизма. Сампо допускает ошибки, Сампо попадается на крючок, но снова и снова уходит из-под стражи, и клетки, и кандалы ему, как фокуснику, ничего не стоит снять… Того и гляди из шляпы будет выпускать голубей и доставать крыс. Первое время все ставили на то, поймает ли Ландау этого проходимца. Первое время даже верили, что его поймают… потом перестали. Торговцы и покупатели ценностей кусали ногти. Чертов Коски мог слить всю информацию о подпольном бизнесе. Ему не сложно, он не придерживается строгих правил. Его жизнь сплошная игра. Гепард рычит. Они уходят в глубь безжизненной окраины, дальше от Города. Усталости как таковой нет, у него достаточно хорошая подготовка. Но морально он уже устал. Сампо машет рукой, зазывает его за собой. Они оказываются в одном из спрятанных подпольных переходов между Камнеградом и Надмирьем. Сампо плевать на то, что он показывает эти закоулки. Его глаза сверкают, а сам он играет очередную роль, очередную пьесу. — О Командир, свет очей моих, — прижимая руку к груди, припевая достаточно громко, говорит Коски, и тянет свои губы в легкую полуулыбку, от которой хочется вовсе скрыться. — Я твои очи сейчас и вырву, — Гепард тянет руку, чтобы схватить проходимца за ворот. Не дотягивается пары сантиметров, Сампо посмеивается на то, как чуть ли не кубарем катится Ландау, когда спотыкается. Как он, вскакивая и резвее несется вперед. — Гепард, — по имени и с усмешкой. — Вы такой милый, когда краснеете. Это от моей неотразимости или от вашей злости? — Я тебя поймаю и вырву твой язык, — ревет Ландау, словно разъярённый зверь. Но догнать не может. Быстрота не дает ему преимущества, скорость не является самым важным показателем. Сампо достаточно проворен, у него также немало выносливости и достаточно мотивации для бегства. Очередной раз видеть подземные казематы и стражей не доставляют большой любви. — Какой ты милый, когда ругаешься! Но не слишком ли много ты хочешь забрать у меня. Я не против отдать Вам свое сердце. Но глаза и язык мне пригодятся, — Сампо смеётся, скрывая за кружевной вуалью из слов смыслы доступные ему одному. Гепард половины не понимает, дурашка нечего сказать. Благо, остальные члены среброгривых не слышат этого разговора. Пожар на лице взбешённого и смущённого Гепарда распаляется сильнее, рвущееся в груди возмущение не покидает ни на секунду. Сампо машет рукой, посылая воздушный поцелуй, бросает под ноги небольшую шашку. Геппи снова проиграл. Этот проигрыш записан в его сердце и даёт мотивацию прикончить Коски при следующей встрече.

***

Сервал посмеивается, помешивая кофе в собственном стаканчике. Наблюдать за непонимающим Гепардом одно удовольствие, а ещё и подтрунивать над ним, это ещё одна из зависимостей. Она, как старшая сестра, не может себе в этом отказать. Она знает, что он всё ей расскажет. Пусть и пройдет некоторое время, прежде чем злые глаза перестанут так сверкать и огонь, разожжённый погоней и чужими словами, будет потушен его самосознанием. О том, что Сампо, скорее всего, скоро начнет действовать напористее, не говорит. Зачем портить веселье? Ей достаточно понятны чужие мотивы, и её проницательности он должен бы позавидовать, но карты она не раскрывает. Только улыбается. И машет рукой на прощание, после того, как лохматит уложенные волосы. — Геппи, милый, ты не хочешь отдать мне свое сердечко? — восклицает преступник, многим позже встречи Сервал и Гепарда. В ответ слышит раздражённое рычание, которое не сулит ему ничего хорошего. Гепард от злости даже догоняет его. Догоняет и валит на землю, чтоб влепить ударом в нос, желательно разбив его. Но этого не происходит. Сампо в ответ ухватив своего оппонента, меняет их местами и уже сам оказывается сверху. При этом довольно четко ухватив его за руки, чтобы не смог воспротивится. — Какой замечательный вид! Коски опрокидывает и восседает на Гепарде победителем. Опаляет его лицо горячим дыханием и прикусывает на секунду шею, оставляя алеть наливающийся синяк от зубов, его укус довольно сильный, пусть и не видно, как он появляется под плотным высоким воротником. Гепарду не хватает времени на осознание. Это всё переход границы. Бледное от злости лицо и мерзкий привкус на языке, Гепарду знакомо это чувство бессильной ярости. Под этим чувством скрывается лавовое извержение, которое пожирает все его замки и подпорки, которые так упорно держат его в вакууме хорошего и законопослушного мальчика. Гепард отдаст Сампо при следующей встрече на обед монстрам и будет наслаждаться кровавой расправой.

***

Несясь сквозь промерзлый и злой ветер по закоулкам необитаемого и практически спящего города, Гепард не отдает себе отчёта в том, для чего и зачем. Поодаль, оглядываясь и плутовато ухмыляясь, бежит пытающийся скрыться Сампо. Он достаточно проворен, как заяц петляет между брошенными на улице бочками, прочим хламом. Данный инцидент уже происходит через неделю или, возможно, через две. Гепард не любит считать дни между встречами. — Командир, ты должен отпустить, я законопослушен и в данной ситуации не виноват, — кричит, даже не сбивая дыхания Коски. В голосе чувствуется улыбка и насмешка. Его глаза сверкают достаточно ярко и надменно, чтобы разъярить и так разозленного Гепарда. Не виноват! Законопослушен! Сказка, не более, ему хватает наглости так говорить, а ведь Ландау видел всё своими глазами, только вот небольшое промедление не дало ему схватить Коски как надо. Это его ошибка. И тут ничего не поделать. Их салки, кажется, нравятся Сампо. Торгаш улыбается, поднимает в защитном жесте руку, а после кидает дымовую шашку под ноги, но данный трюк настолько устарел, что Гепард на ходу отбивает снаряд так, что взрывается над головой, пыль осаживается неплотным туманом. Горчит порох в воздухе. Гепард задерживает дыхание и прикрывает глаза, ожидая любого подвоха. Но в данном случае ничего не происходит, нет ни сонного порошка, не перечной смеси, которая вызывает слезотечение. Коски не расстраивается неудаче, виляет и уходит в небольшой проулок, в который так же следует Гепард. Тот на удивление пуст, безлюден и завален в глубине хламом, острые искорёжены металлические прутья и осколки стекол валяются. Едва ли так просто можно там скрыться. Гепард оглядывается по сторонам. Но сзади его со всей силы прижимают к каменной кладке щекой. Холод камня обжигает кожу. Гепард чертыхается, кося взглядом на улыбку и блеск чужих глаз. В данном случае не плохо бы ударить виновника. Но выходит всё настолько плохо, руки сжаты стальной хваткой, а ноги расставлены так, чтобы не ударить оппонента. Коски оказывается силен и проворен. Раздражает. Он достаточно сноровист, чтобы скрутить оппонента. Мужчина переводит дыхание, наваливается на напряжённого Гепарда. Они молчат. Гепард пытается подобрать слова как можно более язвительные и устрашающие, но на ум кроме — «Я тебя убью» — ничего путного не приходит. — Постойте спокойно, командир, — шепчет в самое ухо мужчина, касается губами ушной раковины, опаляет кожу горячим дыханием. Гепард сопротивляется недостаточно рьяно, это не дает Сампо расслабится и почувствовать себя королем — властителем ситуации. Держится настороженно, но не пытается больше ничего сделать. Вывернутые руки уже саднят от хватки, возможно, будут синяки. Они переводят дыхание, Гепард строит в голове план действий, но ему мешает преступник. Совершает ещё одно преступление, но уже против его сердца, против его морали. Вжимается в него всем горячим телом и дышит в шею, сгибаясь не так сильно, ибо в росте Гепард ему не уступает практически. Небольшая разница в пять или чуть меньше сантиметров. Коски даже ей кичится. Ландау рвется псом с цепи, чтобы вгрызться в оппонента. Напрасно. Командир среброгривых стражей, пойманный преступником. Что может быть более глупо или смешно! В тишине раздается тяжёлый вздох Коски, но это не так и важно, важнее другое. Свободной рукой он оглаживает чужой подбородок, касается обветренных губ своими пальцами. Гепард застывает. Пытается принять и осмыслить. Коски это совсем не мешает. Он опускает губы к затылку, касается в лёгком поцелуе. Что–то неправильное происходит, не так и часто, обычно их побегушки заканчиваются быстрым увиливанием и исчезновением Коски прямо из-под носа. — Ты что творишь? — зло, надрывно, от смущения дрожит голос. Краснота расползается по лицу, этот пунцовый оттенок Сампо запоминает надолго. Ответа не поступает. Коски, кажется, вдыхает его запах глубже и невидимо для самого Гепарда хищно облизывает губы. Таится зверь в его взгляде, рвется, рвется вперед, в черноте и невозможно его уже остановить. Останавливая и пытаясь утихомирить себя, он, кажется, срывается в пропасть. И пропасть не просто ад, а спусковой крючок и монстр выползает на свет. Убивать зверь не будет. Его добыча нечто другое. — Мы так давно играем с тобой, — фривольно переходя на ты, шепчет, трется носом о чужие волосы. Тянет вздох, пытаясь запомнить и запечатлеть запах морозного воздуха и неповторимый аромат тела. — Я твоя добыча. Я твоя награда. Насмешка кривит его губы. Гепард дергается в очередной раз, но сбежать не может. Его окутывает слабость, дрожат колени не только от страха. Остальная часть чувств как глобальная проблема, потерянный артефакт, не найденная часть с описанием. Для понимания. — Ты не добыча, преступник, — Коски ухмыляется ещё пуще, растягивает губы и проходит по ним языком, ястребом следя, как чужой взгляд прилипает к его губам, горячее ощущение наполняет его душу всполохами. Это ощущение, жалящие Гепарда позади, как оплеуха. — Неважно. Теперь ты моя добыча. Ты мой. И если я поймаю тебя, Геппи, то ты не сбежишь. А я поймаю, не сомневайся. И каждый твой кусочек будет съеден мною, — мурчит, как большой кот позади Гепарда Коски. — Идиот, — оскорбление, которое срывается от безвыходности и пришедшего осознание, что сказанное не ложь. Отнюдь, самая настоящая провокация. Сильнее рвется, дергает головой, задевает чужой нос, но недостаточно сильно. Мерзкое чувство страха и ожидания того, что произойдёт дальше, не дают мыслить рационально. Гепард уже пойман. Гепард подвержен чужим словам. Гепард уже добыча, хищник, которого собирается пожрать более сильное существо. Коски оказывается достаточно одного движения, пары хитрых улыбок и природной грации вкупе с проворностью, мастерством фокусника, чтобы развернуть потерянного и злого оппонента к себе лицом. В глазах напротив плескается затаенный страх и обида, обжигает ярость, а еще так явно выделяется волнение и смущенное возбуждение, которое он не в силах проконтролировать и скрыть из собственного взгляда. Коски щурится глазами полумесяцами, как у хитрого лиса, корчит гримасу. И впивается больно в его рот, сильно надавливая на скулу, от чего впоследствии останутся горящие огнем красноватые следы. То, что происходит, похоже на сражение, битва в поцелуе. Первенство оказывается у Коски. Его движения выверенные, мягкость, граничащая с желанием выпустить когти и разорвать чужую плоть. Он лижет мягкими прикосновениями, скользит змеевидно в его рот, раскрывая его челюсти без применения излишней силы и всасывая в собственный рот чужой язык. Это всё порождает ответ, укусить, сделать больно. Не выходит, недостаточно квалификации, недостаточно силы и ярости. А еще огненная плеть возбуждения поднимается по спине. Это всё играет роль ловушки, и он оказывается мышью, что попала в пасть змее. Отстраняясь для того, чтобы дать время, чтобы Гепард попытался сказать слово, нападает. Выигрывает в небольшом сражении войну и пробивает чужое сопротивление. Протискивается во влажную горячую полость с желанием засунуть свой язык как можно глубже, смешать их кровь и слюну. Обвивает своим языком его, засасывает его и прикусывает кончик мягко и интимно. Ласкается котом, оглаживает растерянного Гепарда свободными руками. Ведёт по спине, в талии прижимается уж слишком близко. А Ландау от чувств собственного проигрыша стонет. Мычит в чужой рот. Его глаза блестят: от непонимания и непринятия, и слез, от нехватки воздуха. Практики в длительных поцелуях у него нет. А для того, чтобы отбиться в данной ситуации, мозг работать отказывается. Хотя в более нелепых и страшных ситуациях ведёт себя рационально и первым бросается на плаху. Через некоторое время, когда Гепарда, сломленного и раздавленного чужой волей, выпускают из рук, в нём немного теплится что–то, кроме совершенно иррационального смущения. Ни злости и раздражения. Коски отходит немного дальше. Отпуская добычу, проводит по губам влажным и красным языком, смотрит прямо в самую глубину души. Это выводит ещё больше из равновесия, как едва видимое движение рукой, чтобы поправить волосы. — Запомните, командир. Больше не я ваша добыча, а Вы моя! Исчезает за секунду, прежде чем Гепард ответит злым и едким высказыванием. Не ждёт, чтобы увидеть, как мечут синие глаза молнии, и не увидит, как сильнее краснотой нальются его щеки, а припухшие губы будут прикушены в отчаянии. Не увидит, как Гепард в первые в жизни потеряет самообладание, осядет на землю по стенке от дрожи в коленях.

***

Неслышно вздыхая, Гепард надеется получить что-то большее, чем мечущиеся в голове разрозненные мысли. Работа выходит относительно ужасно, командир путается, наверное, впервые в жизни в собственных приказах, мечет злые взгляды и прожигает глазами каждого встречного. В темноте комнаты слышно его злое и надрывное сопение. В темноте не видно, как он зло сжимает губы, которые и так болят от чужой настойчивости. Её вспоминать не хочется, но упорно всплывают все чувства и обрывки воспоминаний прошедшего дня. Гепард мечется. Зло хватает собственные волосы в кулак и не находит объяснения своему бездействию. Не находит ничего, что могло бы указать ему на его ошибку. Пытается осмыслить. Пытается осознать. Выходит плохо. Осознание машет ручкой и растворяется в закате. Сампо по непонятной, но ужасно неловкой причине кажется уж не совсем тем, которого он знал. Горячо в сердце отдаются удары. Горят от воспоминаний губы и наливаются жаром. И тело, тело реагирует неконтролируемой возбужденной дрожью в руках и груди. Оттого хочется обратится к врачу с просьбой унять эти вспыхивающие искры и удалить желательно кусок его воспоминаний. На ум даже приходило самоубийственное проишествие с участием собственной головы и встречи её в земле примерно в нескольких метрах, чтобы удар получился смачным. Ведь амнезия бывает из–за удара? Но ничего из этого не было нормой. Гепарду казалось проще сдаться. И промолчать. И вообще просто отпустить всю ситуацию. Так прошли первые дни в нервном напряжении и мечтах о спокойствии. Так прошла неделя с уклоном в работу и попытках не вспоминать ничего из того, что произошло… Так прошел месяц, который оказал на него благотворные действия… Второй, в котором уже от осознания нехватки человека в жизни всё перевернулось с ног на голову. Гепард ощутил себя потерянным, когда осознал, что тишина накинула шаль ему на голову, тишина сделалась плотной и глубокой, как пропасть. Отчаянное желание встречи и попытка сбежать от себя доставила много проблем, его уязвленное самомнение, его душа, в которой перестройка шла полным ходом, и его испещрённое тысячей линей от ярости до любви сердце не давало спать и жить в спокойствии. Изматывающие ощущения безысходности и непонимания. Не только Сампо, но и себя и своих чувств. Горькое ощущение, оседающее на языке. И попытки вырваться из захвата чужого влияния. Безвыходность от неудачи и ощущение брошенности и одиночества в толпе. Гепард, испытывающий все эти чувства, осознавал себя ребенком, которым был так давно и который уже пережил все эти всполохи чувств. Ощущение одиночества в семье преследовало его настолько долго. Его отец, стремившийся показать, какие Ландау выдающиеся, его разочарование Сервал, его непомерные требования, как от родителя, непреклонные амбиции, которые рушили его жизнь. Сервал едва ли могла спасти его от желания нормальной семьи. От ощущения одиночества, но даже она не могла быть с ним постоянно. Это переплетение прошлого и будущего, казалось, скоро разрушит Гепарда окончательно. И вырвутся из него чувства, подобно бутонам, как цветы с картин из старых учебников.

***

Из тревожного то происходит в мире только редкие нападения монстров и драки местных жителей с офицерами из КММ. Накалять ситуацию не хочется, но получается с точностью да наоборот. Гепард постукивает ручкой о стол. Писать отчет та еще морока и вообще занятие нудное, но выполняемое им с должной ему скрупулёзностью и вниманию к мелочам. За некоторое время после посещения дома Коски и доктора ему стало несколько легче. Наташа ограничила его потребление кофе, запретила есть слишком много на ночь глядя и прописала успокоительное и снотворное в одном флаконе. Оно имело не слишком выраженный эффект, но теперь во снах Гепард больше не падал на самое дно и не ощущал, как кровь сгущается в венах, норовя выскользнуть из него тысячей игл. Гепард помолился Клипоту, чтобы у доктора Нат было больше свободного времени и меньше нерадивых пациентов. За вторым месяцем каким-то чудом пролетел и даже третий. Он оказался, по наблюдениям, ещё более расслабленным и тихим, чем предыдущие. Всё претило КММ и их желанию что-то изменить на Белобоге. За некоторое время тишины Гепард в тысячный раз передумал массу встреч. Тысячу раз переиграл свои слова и отыграл свои действия как по нотам. Но этого оказалось мало. И в глобальном смысле совершенно бесполезно.

***

В середине дня на самопровозглашённом патруле, устав от давящих стен, всё же выбирается из кабинета. Уходит, не сказав ни слова ни офицерам, ни прочим работникам. Прогулка оказывается довольно приятной. Воздух, всё ещё морозный, прохладный, отрезвляет от неприятного, сосущего под ложечкой чувства. За прошедшие пару недель ему, кажется, становится несколько легче. Не так болит голова, не просыпается внезапная апатия и раздражение, не вспыхивает раздробленное сердце. Понимание себя та еще чушь. Но Гепард, заглядывая в темноту собственной души, не находит ничего интересного, глухо раздаются его шаги в переулке. Глухо постанывает ветер, запутавшийся в высоких балконах и крышах. К Сампо у него имеется много вопросов. К Сампо у него много претензий. Его самомнение, его раздражающее поведение. Его фривольные намеки и улыбка до ушей. Сампо — злит, раздражает, бесит. Сампо — сжигает его дотла. Сампо — дарит ему чувства симпатии, горькой необходимости. Но кто он для него. Преступник, торговец, идиот. Сампо, просто Сампо. Его наличие в жизни, привычное рутинное общение. Он оказывается важным винтиком, он горячая ладонь, которая держит его за руку. Горячее сердце, горячие губы, сладкое ощущение неприятного возбуждения и взрывоопасной симпатии. От симпатии не сбежать, он достаточно хитер. Он выжег в нём все чувства, он посадил в нем новые чувства, он, оставив его одного, собрался его уничтожить. Это приводит в бешенство равновесие, которое рушится к чертовой матери. У него одно желание: прижать Коски к стене и для начала хорошенько вдарить по голове, а после… Он придумает что–то еще. Признаваться даже себе к чертову преступнику в симпатии тяжело.

***

В глубине зрачков пляшут бесы, белоснежная кожа и маска, сдвинутая на бок. Плутоватое выражение лица. У девушки совершенно неподдающиеся описанию черты. Мягкие губы, красивое лицо, запоминающиеся глаза, она миниатюрна, темные волосы, маленькое личико. Но опасна. Трещит в голове звон. — Вот мы и встретились, — шепчет девчонка, стучит длинным и изящным пальцем по его груди. Под пальцем оказывается только хлопковая кофта с высоким воротом, которую Ландау носит под формой. — Вы кто? — не вежливо спрашивает. Отстраняется от незваной гости в своем доме. Ему следовало бы отстраниться как можно дальше, предъявить обвинение в проникновении на частную собственность и следовать должностным инструкциям. — Милашка, Я пришла поиграть с тобой, — её звонкий голосок опускается до значимого и сладкого шепота, она так же резко оказывается ближе, смотрит на него снизу вверх. — Сампо так просил меня не приходить, ах, как жаль, что Искорка редко кого слушает. Гепард ещё более внимательно осматривает незваную посетительницу. Но ничего, кроме ярко-красного и цветущего наряда и невероятно ярких глаз со смешинками в глубине зрачков. Девушка посмеивается. Отходит от него, прогибается в спине, запрокидывает голову и, спрятав ладони за спиной, улыбается. Улыбка не предвещает ничего хорошего. — Аха будет доволен, — смеётся. И взгляд её заволакивает жидкий огонь. Воздух сгущается, и Гепард, как наяву видит рыб, яркие их чешуйки сверкают желтоватыми всполохами. В небе взрываются бомбочки. В небе насмешливо оскаливается луна: две, три. В голове мысли спутанными комками растворяются в беспросветной тишине. Гепард чувствует только, как оседает на пол, едва удерживая взгляд на смеющемся лице гостьи. Но в конечном итоге гаснет свет. — Попался, милашка!

***

Горячее чувство разъедает Гепарда. От него разит невероятным, практически не тушимым, неистовым пожаром. В воздухе скапливается напряжение. Гепард стонет, открывая глаза. Его ослепляет ярчайший свет, и болезненное ощущение жара плавит его кости. Над ним стоит Сампо. У того на лице не улыбка, оскал. Но обращен он не в сторону Ландау. Данный факт немного успокаивает, и вообще наличие этого человека успокаивает. Глаза слезятся, а вдохи приходится делать частые, но не глубокие. От боли, скручивающей сознание, не скрыться. Девушка восседает на небольшом диванчике, не ощущая тяжелой атмосферы, не смотрит на Гепарда, который из–за ее действий страдает, который ощущает себя шашлыком на костре. Она смотрит с улыбкой только на Коски, но во взгляде нет какого-то интимного подтекста, скорее больше насмешка. — Какой милашка, я же просто хотела с ним поиграть, — смеется, растягивает гласные, пытается казаться милой и невинной. И спустя пару секунд скалится. Наматывая на пальчик волосы, смотрит жалостливо. Хлопает длинными ресницами. Но эффекта это не производит. Тогда она будто стирает одну из масок, становится верхом благочестия. Ещё одна обманка. — Этот милашка мой, — заявление прав на человека некрасиво. А ещё и одна из статей о рабстве. Гепард вздыхает, пытается сказать слово, губы не слушаются, раздражает. Он только и может, что подмечать детали. Такие, как наличие маски в руках у Сампо. Она кажется половинной, на одну из частей лица. Вверху будто небольшой рог, крашена она в белое и золотое, а глаз его плачет и уголок рта поднят в улыбке. После медленного моргания всё становится наоборот. Маска то плачет, то смеётся, удивительно отвратительная вещица. Сампо поддевает маску пальцами, на лицо её не цепляет. Оставляя её в руке, поигрывает с ней, подбрасывает, но ловит с должной осторожность. — Госпожа Искорка прибыла на столь отдалённую планету, чтобы поиграть? Я был уверен, что мы договорились? — Голос у Сампо тот же, что и всегда, едва хриплый, самоуверенный. В интонации прослеживается толика едва заметного напряжения, но в остальном он более веселый. — Мне хватило Пенаконии с её клоунами, и нашему дорогому Эону тоже очень понравилось. Жизнь, смерть, интрига и погружающееся веселье, которое медленно, но верно вдруг оказывалось ужасом, — она поднимает руки вверх, изображает взрыв и смеется надрывно и ненормально. Её гулкий голос отдается в ушах Гепарда взрывом. — Я, конечно, не хотела приходить. Но увидев этого малыша, я не смогла себе отказать. — Нашему Эону на Пенаконии хватило веселья. Но не думаю, что я его мог расстроить, когда был здесь, на Белобоге. И Ваше присутствие не является столь необходимым, — Сампо жесток. Давит прищур и сжимает губы, пытаясь улыбаться. Улыбка кривая. Сверкает глазами, машет рукой. И картинно закатывает глаза. Ощущение реальной клоунады выходит на какой-то неведанный уровень. — Неужели боишься, что Искорка, — она указывает пальцем на себя — сломает твою игрушку. — Боюсь, что этого не произойдет, тем более он не игрушка. Но Ваше пребывание здесь не несёт в себе необходимости. Всё, что должно было произойти, уже случилось, и Аха был доволен. Пусть и такого накала страстей не было, но достатка в смертях и ошибках людей было более чем достаточно, чтобы вызвать улыбку. В таверне наверняка довольно много и других занятий. Или же вы можете посетить Лофу, если на то есть ваше желание. Но Белобог попрошу не трогать, — он качает пальцем. Искорка кривится, поджимает губы и закатывает глаза. Она может противопоставить ему тысячи фактов о её нахождении здесь. Но её веселит то, что Сампо так рьяно защищает эту убогую планету. Искорка изящно подскакивает и машет рукой, давая понять, что она уйдет, но будет наблюдать за всем, что будет происходить. Едва пробивает время, которое близится к полуночи — она исчезает, оставляя после себя сноп искр и всполохи света. Коски оглядывается на Ландау. Его улыбка не лучше, чем у барышни, что пришла ранее. Гепард не успевает сказать и слова от невозможности и закрывающей ладони обзор. В который раз он погружается в сон с надеждой о том, что это всего лишь его больная фантазия.

***

Утро, солнце оказывается высоко в небе и нещадно слепит его глаза. Мягкая подушка под головой, странное ощущение легкости. В голове склад мыслей, обломки каких-то воспоминаний, но их будто и нет вовсе. Что было вчера? Он гладит виски прикрывает сонные, покрасневшие от недавней дремы глаза и пытается выцепить из калейдоскопа скачущих фигур что–то цельное. На ум не приходит ничего, ощущение премерзкое, будто ему удалили память, хотя ранее об этом он сам и мечтал. Гепард пытается подняться с кровати, встает и даже делает пару шагов, прежде чем его сознание подкинет ярких всполохов в кровь. Он наклоняется вперёд, утыкается лбом в стену и пытается удержать вертикаль, придерживаясь за стенку. Упасть ему не удается. Теплые руки оказываются на талии и его, расслабленного, практически обмякшего, прижимают спиной к горячему, явно мужскому телу. Ландау поднимает голову так, чтобы можно было бы увидеть поймавшего за собственной спиной. У Сампо самоуверенный оскал на губах. Он стоит с таким выражением выигравшего в лотерею проходимца. Между ними тонкая, едва заметная нить напряжённости. Гепарду не хочется говорить. Его желание высказать Сампо о том, что было, не преодолевает барьер его самосознания и природной сдержанности. Коски так же не говорит ни слова, только сверкает глазами и прижимает сильнее к себе ослабевшее тело с умиротворенным выражением, сменившим самоуверенный оскал. С лёгкостью поднимает Гепарда на руки и даже не морщится от тяжести, проходит минимальное количество шагов до кровати, усаживается с ношей и не выпускает его из рук. Едва ли это можно назвать нормой в общении. Едва ли у Сампо есть хоть какое-то разрешение, и доверие к нему в большей части близится к одной из самых нижних отметок. У Гепарда всё еще нет слов. Его распахнутые удивленные глаза смотрят с настороженным, неприкрытым напряжением и волнением. В его глазах сборный букет из всевозможных чувств, от недоверчивого ожидания до всепоглощающей ненависти и злости. Коски не пытается в миг стать лучше, чем есть, завоевать доверие и стать тем, кто достоин и имеет полное право. Не говорит поэтому ни слова. Только покачивает головой. Касается чужой шевелюры, зарывается пальцами в светлые волосы, добивается ещё большего напряжения. Но за волосы не хватает, только погружает пальцы и начинает массировать тонкую кожу головы с улыбкой, неподходящей самому себе. Нежность. От которой у Гепарда вырывается раздраженное сопение. — Скучал по мне, Геппи? — шепчет. Смотрит пронзительно и доверчиво. Обычная маска. — По таким, как ты, я не имею привычки скучать, — Гепарду неловко говорить ложь. На лице едва пунцовеют щеки и кончики ушей. Сампо ничего кроме этого и не нужно. Он прижимает его к себе ещё ближе, практически впечатывает его в себя, будто пытается поглотить. — Я так по тебе скучал, — Сампо прикрывает глаза. — Всё время мечтал поцеловать твои холодные губы, чтобы ощутить, какой ты горячий изнутри. Влажно блестят глаза. Он облизывается. Смотрит пристально. Но за поцелуем не наклонятся. Гепарда мутит и тошнит. Плохое самочувствие, которое едва он встал с кровати, настораживает и раздражает. Ландау надумывает лишнюю пару тысяч неизвестных причин и останавливается, когда Коски продолжает говорить. — Искорка не слишком сильно тебя потрепала. Но её способности довольно уникальны, как для последователя Радости, — он чешет щеку. Едва виднеется небольшая щетина. — Радости, — Гепарду на самом деле уже намного лучше. Он пытается выбраться из крепкого захвата. На наличие последователя Радости реагирует не слишком радостно. Едва ли эти идиоты, кроме умения причинять неудобства, умеют ещё что–то. — Тебе так не нравится? — он поднимает брови домиком и выражение его лица полнейшее расстройство. Ещё одна маска. — Значит и меня в таком обличие не примешь? Сампо дует губы. Его брови поднимаются ко лбу, и всё выражает величайшую скорбь. Гепарду не удается уловить смысла. Но через пару мгновений всё же понимает. Сампо последователь Эона Ахи. Радость имеет очень специфичную специализацию, хотя этот путь довольно сильно подходит ему. Сампо слова не нужны. Он не выпускает собственного пленника из рук, но и не расстраивается более чем показно и карикатурно. — Не имею желания общаться с таким, как ты, — у Гепарда вздрагивает тембр голоса. — Но я Вас поймал, дорогой Капитан. И теперь Вы моя жертва, — улыбается. Мерзкое ощущение проходит по спине. Гепарду ничего не остается, кроме как, освободив одну из рук, врезать по нагловатой роже, удар выходит слабоват из–за неудобного расположения. Сампо удивленно взирает на него, но не комментирует ситуацию, только слизывает кончиком языка небольшой кровоподтёк на губе, из–за удара губа ударилась о клык. — Я тебя прикончу! — Очень хочу это увидеть, — Сампо незаметно меняется. Черты лица заостряются. Глаза, и так яркие, вообще оказываются ослепительно зелеными. Волосы из коротких с затылка удлиняются, но недостаточно сильно. В остальном Сампо как он и есть. Гепарду ничего не остаётся, кроме как прикрыть глаза и с тяжелым вздохом высказать свое отношение. Но закрыв глаза чуть менее, чем на три или более секунд, сознание оказывается погасшим фонарём в расслабленной оболочке тела. Гепард уже спит. Сампо устало, но достаточно радостно улыбается в большей степени и не оказывает никаких противоправных действий. Укладывает нерадивого капитана среброгривых на кровать, укрывает всё еще теплым одеялом и зашторивает окно. Руку кладет на чужой лоб и, смахнув мешающуюся челку, всё же целует его в лоб, тая желание вцепиться в такие сладкие и манящие губы. Но желание плоти не выполняет, растворяется так же, как и сидел на кровати, оставляя хозяина комнаты уже в полном одиночестве.