summer depression

Это горячо, это страшно, это смешно — Кенма зарывается в вихры Шое, пытаясь удержаться. Она обводит кончиками пальцев пушистые ресницы, тонкие скулы с россыпью веснушек — нежно, как никогда бы не смогла, будь они обе мужчинами. Шое поднимает на нее заинтересованный взгляд. Ничего, милая. Продолжай. Шое набрасывается на нее с новым голодом, и Кенма запрокидывает голову так резко, что бьется о подлокотник дивана. Она почти готова поклясться, что видит — сквозь толпу, сквозь миры, как всегда хотелось. Перед ее взором — леса и океаны, горы и бесконечное солнце. Кровопролития и бесконечная ласка. Ненависть и любовь. Она вспоминает, как они с Шое познакомились. Чуть не подрались тогда — смешно, правда? Куро их разняла тогда, но они не закончили — бороться. Соперничать. Бежать подруга за подругой. Ужасно хочется притянуть Шое к себе, расцеловать трепетно все ее мокрое лицо, сжать крепко не менее мокрыми ногами. Но еще сильнее хочется, чтобы она не останавливалась. Никогда. Это даже тревожно — но не так, как бывает в толпе или в одиночестве. Эта тревога, это напряжение и дрожь даже приятные — ведь Кенма знает, что будет потом. Что будет рядом с Шое. Успокоение. Чистый белый лист бумаги вместо всегда воспаленного, переполненного сознания. Абсолютная нежность. — Кенма, — обеспокоенно зовет Шое. — Кенма, ты там живая? Я не перетрудилась. Кенма усилием воли выныривает из полной эйфории забытия ради любимой. Руки вокруг ее талии, губы — куда-то в острую ключицу. Так правильно. Так и должно быть. — Ты лучшая, — обессиленно выдыхает Кенма и тянется наверх, поймать своими губами улыбку Шое.