summer depression

Трава неприятно щекочет щеки, но остальные ощущения стоят всех неудобств. Они говорят, что Кенме не место за столом директора, что она тихая и безынициативная. Они говорят, что она робот, машина, и не любит ничего, кроме игр и денег. Они не правы. Охота вошла в жизнь Кенмы с тех пор, как волейбол прогорел, а они с Куро отправились к ее дедушке куда-то в дикие леса. Незнакомые запахи, вкрадчивые шорохи и сумасшедшее сердце — это все она чувствует до сих пор. И в своем бешеном графике обязательно регулярно выкраивает парочку выходных, чтобы снять напряжение. Вдалеке мелькает что-то рыжее, и сразу скрывается за исполинскими стволами. Кенма хмурится, прицел застывает. Олень? Она еще никогда не стреляла такую крупную дичь. Черт его знает, что водится в Мияги. Но упустить свою добычу Кенма уже не может. Если сама не дотащит, то вызвонит кого-нибудь, ту же Куро — та как раз навещает старую подругу в Мияги. Ружье привычно холодит руки. Кенма застывает. И уверенно жмет на спуск, стоит рыжему снова мелькнуть из-за дерева. Дичь скрывается за следующим стволом. Черт! Кенма не могла промахнуться. Олень застает ее врасплох тем, что подходит вдруг — ближе. И притом абсолютно бесшумно. Кенма снова выстреливает, не дрогнув лишний раз ни единым мускулом. Рыжее вдруг оборачивается — и у него есть лицо. Блядь. Еще убийцей стать не хватало. Кенма перехватывает ружье поудобнее, хватает остальные свои пожитки и выбирается из кустов, нарочито громко шумя. У девочки оказываются невероятно пушистые рыжие волосы и милое испуганное лицо. Еще — абсолютная неуязвимость. — Я не могла промахнуться, — ляпает Кенма вместо приветствия. — Осечка так же исключена, я все проверяла. Девочка, кстати, одного с ней роста — возраста, предположительно, тоже — и это странным образом греет душу. Им обоим — страх на лице незнакомки сменяется облегчением, а затем и радостью. — Ох, так это ты стреляла! Хахаха, а я испугалась! Ты такая... миниатюрная, но тебе так идет оружие! И охота! — девочка загорается восторгом. «А тебе идет быть счастливой.» — Не думаю, что измазанные в грязи шмотки и запах пота может кому-то идти, — Кенма пробует отнекиваться, но все равно невольно смущается. — Вернемся к теме. Я не промахиваюсь. Ты невидима для пуль или что? Кенма без спросу тыкает девочку дулом, но та опасливо отскакивает. Вот это реакция. Они могли бы поохотиться вместе... Кенма рискует — подходит и касается ее щеки пальцами. Рука не нащупывает под собой опоры, проваливается в ничто, проходит насквозь. В животе завязывается липкий комок ледяного страха. Только теперь, стоя так близко, Кенма видит мелкие ссадины на лице девушки, болезненную худобу, тревожный, бегающий взгляд. Приметный огонь волос оказывается таким бледным, словно выцветшим — Кенма в бессилии пытается зацепиться пальцами за вьющиеся смешные прядки. Но не получается. Девочка пораженно открывает рот и смотрит на Кенму с такой невыразимой горечью во взгляде. Не обвиняет ее в собственной бестелесности, но словно спрашивает — почему? Почему ты не можешь коснуться меня, ведь я так этого хочу? И от этого еще ужаснее. Наконец она испуганно отшатывается. Это так неправильно — не чувствовать ее живого тепла, не чувствовать вообще ничего. Неправильно — наливающиеся слезами большие и красивые глаза. Преступление против всего хорошего в этом мире и Кенмы — лично. Эта девочка не должна плакать, нет, ни за что, ни в одной вселенной, ни в каком состоянии. Кенма просто не может позволить этому случиться. — На призраков я еще не охотилась, — она отпускает нелепую шутку, все не опуская руки́. Удивительно, но это производит эффект — девочка на мгновение застывает, а потом робко кривит губы в улыбке. Миг — и они уже смеются вместе. Кенма тихо и некрасиво, морща нос — но незнакомка вдруг смотрит во все глаза. — Рада быть твоей первой. Ты красиво смеешься. — Нет, — привычное отрицание вылетает из Кенмы быстрее, чем она может подумать. — Да! Девочка вспыхивает возмущением. И — чем-то похожим на обожание. Так странно. На Кенму никто и никогда так не смотрел. Наверное, теперь можно пройти дальше. — Ты что-нибудь помнишь? Например, как оказалась здесь. — Я... Хм, — Девочка подносит руки к лицу, трет переносицу. — Помню, как бежала, кажется, по этому лесу, и... И все. Может быть, заблудилась... Я не знаю! Блин, разве у призраков может болеть голова? — Она с шутливым упреком обращается к небу. Что-то есть в этом — шепот леса в упорстве незнакомки, его теплый дар в ее нежном лице, колючий холод в не-прикосновении. Что-то, что заставляет Кенму беспричинно волноваться — и она пока не знает, хорошо это или плохо. — Ладно, давай попробуем выйти из леса — может, так ты что-нибудь вспомнишь, — Кенма вздыхает. Она молчит о том, что видела железную дорогу при въезде. Она старается не думать, что если девочка и правда призрак — она исчезнет, такая противоречивая и интересная, как только вспомнит все. — Хорошо! Кстати, как твое имя? — Козуме Кенма. — Хината Шое! Кенма делает вид, что не заметила того, как Шое хотела схватить ее за руку в честь знакомства. Кенме бы — обмануть себя, что не будет скучать — но эти две минуты взаимного любования уже ощущаются, как годы.