"Я буду искать тебя в тысяче миров..."

Прячась от надоедливого, холодного дождя за стеклянными дверями её заведения, Наташа мрачно смотрит, как съежившийся Питер прощается со своим «ебаным уродом». Называть Старка как-то иначе Наташа отказывается наотрез. Паркер стоит, наклонившись к открытому окну вычурно дорогущей («чертов выпендрежник!») машины, и что-то быстро тараторит. Его шоколадные кудряшки, сделавшие его столь популярным среди добродушных пожилых любителей молодых мальчиков, потемнели от дождя и слиплись несимпатичными прядями, но он не обращает на это внимания. Наташа невольно ежится, глядя на то, как капли с волос затекают за воротник небрежно наброшенной кожаной куртки. Она гонит прочь воспоминания, как они вместе покупали эту самую куртку пару месяцев назад, и как светился при этом мальчишка, взахлеб рассказывая, что Тони просто обожает сочетание черной одежды и его белой кожи. Наконец Паркер выпрямляется, машина лихо срывается с места, и ее огни молниеносно исчезают в пелене серой мороси и тумана. Питер стоит неподвижно и, не отрываясь, смотрит ей вслед. Наташа, в конце концов, не выдерживает. Глухо выругавшись, она выскакивает из укрытия, быстро подбегает к застывшему, словно живое олицетворение грусти, Питеру и без лишних церемоний тащит его за руку подальше от пронизывающей сырости. — Совсем сдурел? Опять заболеть хочешь? — злобно цедит она, остановившись на крыльце и прижавшись спиной к холодной стене. — Мне твоей недавней ангины выше крыши хватило. До сих пор задница болит, которую я отсидела возле твоей кровати, пока тебя в жару колбасило. Она осекается — Питер явно не слышал ни слова из сказанного. Замерший взгляд, упершийся в одну, только ему видимую, точку, — лучшее тому подтверждение. Наташа злобно, но бессильно чертыхается: этого долбаного романтика ничем не исправить. Она тащит из кармана пачку сигарет и обреченно протягивает ее Питеру. Тот выныривает из своего забвения, с наслаждением затягивается и улыбается криво, но с явной благодарностью: — Спасибо, мамочка Нат. Что бы я без тебя делал? Любого другого — Ванду, Сэма, Пьетро, Марию — Наташа за такое панибратство порвала бы голыми руками. Никаких «Нат», только «мэм», «мисс Романофф» или максимум «Наталья». Разница между боссом и подчиненными должна сохраняться всегда, и неважно, чем руководит босс, — крупной корпорацией или, вот как здесь, элитным борделем. Питер — это другое. С Питером они не то названные брат и сестра, не то приемные мать и сын, не то отец и дочь, и разница в возрасте почти в десять лет не имеет никакого значения. Наташа пока так и не разобралась в природе их отношений. Но точно знает, что после того, как сирота при живых родителях Питер спас ее, эмигрантку, приехавшую в Америку в поисках красивой жизни, а потом напоенную, обворованную и избитую, она его не бросит никогда. Она до сих пор не понимает, что побудило его, совсем юного тогда парнишку, уже давно подрабатывавшего шлюхой, подобрать на грязной свалке еле подававшее признаки жизни тело. Что заставило его пару недель выхаживать ее в тесной каморке, таская ей дорогие лекарства, на которые приходилось зарабатывать уж точно не одним минетом. Что заставило его кормить её, полумертвую с ложечки. Но зато она точно знает, что за этого мальчишку она отдаст свою жизнь в любую минуту, потому что он единственный включен в список тех, кому Наташа верит полностью. И именно потому она давно придушила бы Тони Старка, если бы не знала, что Питеру нихрена не станет от этого лучше. — Вот скажи мне, Питер… — вконец разозлившись, бросает она. — Такой красивенький, умненький, идущий нарасхват мальчик Питер… Ты же мог давно найти себе одного приличного папика из тех толстяков, что примерно любят жену и пятерых детей, а по выходным бегут тешить своих тараканов и члены. Он бы тебя обеспечивал «от» и «до», снял бы тебе приличное жилье, оплатил учебу. И занимаясь точно тем же, чем и сейчас, ты был бы уже не позорной шлюхой, а уважаемым членом общества. Ну вот что ты к этому уроду прицепился, от которого ты никогда не дождешься ни-че-го?! Вот какого черта он тебе сдался? Ты же, идиот, с него и не берешь почти нихрена. Питер не смотрит на неё и ничего не говорит в ответ, но Наташа и не ждет. Ей достаточно того, как ломается сигарета в нервно стиснувшихся пальцах Паркера. Этот разговор не первый и не второй, но так резко она не высказывалась еще никогда. Она понимает, что её несёт, и что надо бы остановиться — Питер уже явно еле сдерживается, — но она продолжает говорить, выплевывая на него свою собственную боль и горечь и ненавидя себя за это. — Что ж он тебя так долго заставил под дождем мокнуть, раз у вас такие нежные чувства? Не мог, привезя обратно, в машине тебя на пару минут задержать, чтобы попрощаться по-человечески? Или не хочет, чтобы ты даже единую лишнюю секунду осквернял собой его безупречную жизнь? Она даже не успевает заметить движение Питера, только в следующую секунду слышит громкий удар. Питер с размаху саданул кулаком по стене. — Ненавижу! — различает она яростный шепот совсем близко и совершенно не понимает, к кому это относится. Они стоят так одно бесконечное мгновение, а потом Питер резко тянет ее к себе и обнимает крепко-крепко. Словно пытаясь поделиться своей упрямо рвущейся наружу болью, а может, забрать её боль себе. Она лишь немного ниже его, но уткнуться в худощавое плечо получается удивительно легко. Она стискивает кулаки от желания разрыдаться и позволить себе утонуть, позабыть про всё в объятиях единственного человека, которому она дорога. К сожалению, единственного. Кто тут из них взрослый? — Что? — шепчет он так ласково, что Наташа сжимает зубы. — Что Бартон сегодня сделал? Наташа не хочет ничего говорить. Она хочет закрыть глаза, плотнее укутаться в объятия Питера и на один миг, глупый, ничтожный миг, представить, что это она тут маленькая девочка. Девочка, которой вновь семь лет, которую все любят и которая обожает бабочек и носится за ними по залитому солнцем лугу среди высоких душистых трав до тех пор, пока мама не позовет домой обедать. — Прости… — тяжело роняет наконец Питер. — Прости, пожалуйста, я же все понимаю, и ты все понимаешь. И я не знаю, что мне делать, Нат. Совсем-совсем не знаю… Он никогда в жизни не признается своим знакомым из высшего общества, что он гей, и уж точно никогда не опозорит себя отношениями с шлюхой, даже бывшей. Что станет с его драгоценной корпорацией тогда? А еще он же, блядь, главный повеса и донжуан, все бабы так и валятся к его ногам. И он упивается этим, как индюк. Знаешь, как самодовольно блестят его блядские глаза, когда он видит очередную статейку про его новую пассию, звездульку актрису или гребаную модель? А тут я… Представь, как бы все журналюги на уши встали, если бы пронюхали. Да они бы перегрызлись за такой горячий материал! Я до сих пор удивляюсь, как никто ничего еще не узнал. И ведь я предлагал прекратить, сколько раз предлагал, не могу я уже… Лучше никак, лучше просто тупо отрабатывать деньги, каждый раз с разным клиентом, не видя, не смотря, не запоминая, чем вот так… — у него перехватывает дыхание, и он замолкает на полуслове, сглатывает и продолжает через пару мгновений: — И он вроде тоже все понимает, соглашается, что так для всех будет лучше. А потом приезжает на следующий же вечер. И я снова сажусь в его машину, снова и снова… А ночью подушку кусаю, чтобы не выть в голос… Пьяный Старк, сидя в своей опупенной тачке и не глядя на Питера рядом, зло цедит сквозь зубы: — Ненавижу тебя… Если бы ты знал, как я тебя ненавижу! Если бы только можно было всё вернуть назад, я бы все отдал, до последней рубашки, лишь бы тебя никогда не встречать. Как же я заебался целоваться с очередной самой охуенной, самой потрясной телкой и каждый, блядь, раз невольно думать, что и она тебе в подметки не годится. Питер молчит: он слышал все это сотни раз, и, кажется, услышит еще столько же. Если Тони легче от этого выплеска эмоций, то пусть, Питеру от этого должно быть ни горячо ни холодно. Потому что он точно знает, что вот сейчас тот резко обернется к нему, наверно, грубо схватит за волосы, притянет к себе, скажет еще какую-нибудь гадость и жадно, почти жестоко прижмется к его губам. Он наконец отлепляется от Наташи, криво улыбнувшись, подмигивает ей и протягивает руку: — Дай еще одну. Наташа выуживает две сигареты, отдает одну Паркеру, глубоко затягивается и выпускает белое облачко. — Вот так, Натти, — вновь нарушает тишину уже почти спокойный голос. — А теперь давай, соври мне, что у тебя все совершенно иначе, что все просто охрененно замечательно, что ты любишь, любима и счастлива, и, может быть, я даже притворюсь, что верю и отчаянно завидую. Наташа молчит долго. Так долго, что Питер вздрагивает от неожиданности, когда посреди мерного стука капель по асфальту вдруг раздается безразличный голос. — Знаешь, когда Клинт меня в первый раз снял, я была реально счастлива, думала, что ухватила судьбу за яйца! Это же такой клиент! Богатый, красивый, вежливый, заботливый, внимательный, на шикарной тачке, с собственной отдельной квартирой. А как заплатил щедро! Я за неделю столько не зарабатывала, сколько он мне за два часа отвалил. Правда, и я старалась, конечно, обслужила его по высшему разряду, — она издает негромкий смешок при воспоминании о том далеком уже свидании. — Кто ж знал, что потом всё вот так будет… Она запинается и торопливо затягивается, чтобы скрыть ненужные эмоции. Ненужные никому, и ей — в первую очередь. Питер нащупывает её холодную узкую ладонь и крепко сжимает, пытаясь… Что? Помочь? Утешить? Поддержать? Он и сам не знает. — Нет, ты прав: я, конечно, все понимаю. У него отличная, налаженная жизнь, у него свой успешный бизнес, в котором конкуренты только и думают, как бы друг друга свалить, у него жена красавица, Лора — я фотку в бумажнике видела. Она милая, правда, у меня даже возненавидеть её не получилось. И дети у них такие же правильные. Трое, два мальчика и девочка, красивые, веселые, чистенькие. Кстати, хочешь прикол? — она так нервно прыскает, что самой становится неловко. — Он младшего сына назвал Натаниэль. В мою честь, да. Говорит, родилась бы девочка, назвал бы Наташей. Питер тихонько и удивленно хмыкает. При всей их близости с Наташей такие откровения от нее даже ему в диковинку. — Но Наташа там или Натаниэль, неважно. Это он так свою совесть успокаивает, понимаешь? Мне ведь в его жизни не то что места нет, меня там вообще рядом не стояло. Где я и где он? А он вот тоже приезжает и приезжает… Знаешь, видели бы меня мои друзья из России, не поверили бы, что я могу так расклеиться. Я же всегда была железной сучкой, которая любого мужика за пояс заткнет, и пофиг, что шлюха. А вот поди ж ты… Она резко выбрасывает недогоревшую сигарету, тщательно давит ее носком узкой туфли, которую к концу дня нестерпимо хочется сбросить, и отлепляется от стены. — Ладно, давай считать, что у нас сегодня вечер позорных признаний, о которых мы завтра забудем, да? Даже железным сучкам нужно иногда расслабиться… Знаешь, как он целуется, Пит? Вот сейчас вспоминаю, говорю, и аж ноги дрожат! Говорит, что любит и не может без меня. И вот ведь знаю, что чушь это, но когда слышу, верю безусловно, как влюбленная малолетка, — она тоскливо усмехается. — Идиоты мы с тобой, да? Вместо ответа Питер приглаживает выбившиеся из её аккуратной прически волосы, неловко целует в лоб и тихо шепчет: — Да. Наташа улыбается ему в последний раз и открывает дверь, чтобы войти, когда её внимание привлекает громкий сигнал машины, из-за шума дождя оставшейся ими незамеченной. Они оборачиваются почти одновременно, но на самом деле ей даже не нужно видеть, кто там. Достаточно лицезрения детского, незамутненного восторга на лице Питера, чтобы все вопросы были сняты. — Не думала увидеть эту холеную рожу сегодня еще раз, — ворчит она уже без настоящей злости, больше для порядка. — Я тоже, — оправдывается Питер. — Он говорил, что хочет отдохнуть и свалить куда-нибудь, где никто не будет доставать. Его голос звучит так, словно искренне извиняется, при этом мальчишка честно делает виноватые глаза, но радость настолько переполняет его, что она совершенно не может сердиться. Не после всего сказанного и услышанного. И поэтому Наташа просто улыбается. — Иди уже! Питер ещё раз освещает всё вокруг улыбкой, которая способна посрамить любую лампочку, почти бегом слетает с крыльца и скрывается внутри машины, тут же рванувшейся прочь. Наташа смотрит им вслед, не обращая внимания на капли, теперь ползущие уже и по её спине. На душе странная муть: и тоскливо, и пусто, словно в старой квартире, и в то же время почему-то кажется, что после мрачного ноября вдруг наступил белый и светлый декабрь. Питер — идиот, Старк — идиот, Бартон — идиот, она — идиотка в квадрате. У них у всех нет ни единого шанса. Но пока Старк вновь и вновь увозит Питера, а Бартон уже наверняка прислал ей обычное пожелание сладких снов, она будет всё так же стоять и смотреть куда-то вперёд. Туда, где дождь заканчивается.