Измученные души

      Что может быть лучше и приятнее безграничного удовольствия в жизни? Ничего. А что вы скажете насчёт куска хлеба со знаменитыми жареными сочными германскими сосисками? Лучше, чем ничего. Получается, сосиски лучше удовольствия в жизни? Правильно! Покупайте наши сосиски.       Простейший закон транзитивности в логике, понимаемый неосознанно даже маленькими детьми. Если смысл предложений в языке так просто рушится от легчайшего жонглирования ими, на что же тогда способен действительно разумный человек, не прогуливающий обучение и тянущийся к знаниям? Сделать он в силах всё, что может представить. Чтобы изучать и пользоваться одними знаниями, нужно постигать меньшие, более подъёмные. С каждым новым изученным появляется новый слой, этаж знаний. Последующие умственные приобретения будут терять и терять объём из-за своей сложности и непостижимости. По итогу, представив собой форму в виде пирамиды, мозг такого человека до конца своих дней оставит крепкие нейронные связи, добраться до которых для пользования займёт мгновение. Для примера можно взять два ребёнка, родившихся почти в равных условиях. Почти. Во время жизни, волею судьбы, один из них ощутил на себе наказы родителей, направленные на обучение в школе. Второй ни в чём себе не отказывал и «жил как жилось». Разыскивая, как преступников, свои таланты, первый мальчик уже успел узнать про физику, химию, математику, политику, искусство, и остановился на последнем. Второй же с друзьями научился отвлекать дядю Астольфа злой собакой, по неведомым причинам сорвавшейся с цепи. После в его саду яблок становилось на порядок меньше. Один, уже парень, развивает и раскрывает свои умения, читая книги про устройство мира социального, физического и духовного. Другой нашёл уже себе работу столяром, следуя по стопам отца. В жизни бывают огорчения. Одному отказывают в признании нарисованной современной архитектуры, другого увольняют с работы. Первому, уже достаточно развитому морально и ментально, хватает ума понять — сверху сидят лишь одни идиоты, не понимающие простейших вещей, вследствие чего решает пойти в вязкую и противную политику. Второму посчастливилось пойти служить в армию, ведь военный — гордость любой семьи. Первый в ярости от беспечности и недалёкости людей, занимающих представительные роли в государстве. Решает занять их место, показывая, насколько они ничтожны. А ведь если аналогичные люди занимают такие же места в других странах… Как же глупо получается. Строят из себя умных и великих людей, на самом деле погрязли в своих же выдуманных грехах. Взяв за основу действительно разумных столпов в пример, он начал воздвигать свою идеологию. Помог ему в этом человек с дружественного государства. «Сверхчеловека» великого Философа истязали, растоптали, обрубили и вывернули наизнанку, навесив постыдные и низкие ярлыки, кои ни в коем случае нельзя было вешать. В итоге получился страшный, бесстыдный, губительный, аннигилирующий пучок. Пучок, разорвать который не под силу простым смертным. Недалёким, обычным крестьянам нечего возразить перед их превозношением и желанием поставить их скудные жизни на пьедестал остальных рас. Они родились в правильной стране. Ни одно государство такого не говорит, а их осмелилось. Это, безусловно, что-то умное да значит. И немцы пошли за ним. В одних местах подкрутить гайки, в других повбивать гвозди. По окончанию пропаганды идеологии готова армия уничтожителей, армия завоевателей, до последней крови которая готова отстаивать прекрасие своего народа. А беспощадному ходу вещей плевать на важность личности в истории и жизни людей. Один сам избавит себя от жизни, окончательно утратив рассудок. Второй, под управлением первого, погибнет от незамеченной противотанковой мины, по неизвестным обстоятельствам сработавшей под его весом. Про судьбу первого и, особенно, второго ни Габриэль, ни Натали ещё не знали.       Габриэль ждал своего ответа. Причины её появления могут быть самыми разными. Пока от Натали Габриэлю запомнились лишь короткие чёрные волосы, очки и жёстко сжимающие друг друга кисти, демонстрирующие напоказ её встревоженность, нервное состояние и такое же неуверенное поведение, свидетельствующее лишь о ложности её цели прибытия. Если бы она действительно была медсестрой, то не делала бы глупые вещи. «Даже сейчас она может уверенно сказать, что её отправили работать медсестрой. Но она молчит. Если не для этого, то зачем? Сам фашистский доктор её прислал. Значит она проверенная. Зачем он мог её прислать ко мне. Совратить? Проверять работу? Он смеет не доверять качеству исследований?! Или я сам должен понять? Если он думает, что мне здесь одиноко, то зачем привёл человека без опыта? Бред. Я могу связаться с ним по радиостанции в любой день. Но есть у меня и другие подозрения,» — опять атаковал вопросами сам себя Габриэль, сверху вниз продавливая её взглядом. Что творилось в голове у Натали? Хаос мыслей превратился в смерч, из которого нельзя было выловить адекватные слова и объяснения. Она не верила, что её раскроют так быстро. «Что мне делать? Как врач, колющийся своими же наркотиками, мог так быстро раскрыть меня? Это же бессмысленно. Может я успею с ним что-то сделать, отправить сообщение, в котором скажу, что он никак не поможет нам. Он явно сильнее меня. Как же так всё обернулось? Они говорили, что буду ко всему готова. Говорили! И что сейчас? Меня будут пытать? Он будет использовать на мне свои препараты и пилюли?» — давление крови, исходящее от сердца, чувствовалось даже в шее и спине. Если она попробует убежать, то не сможет. Убитые смертью своего товарища немцы ещё чинят машину. Мигом догонят. Агрест, не имея особого умения допрашивать людей, надумал давить дальше: — Если ты не будешь отвечать, то я позову ребят снизу. — П-п… — страх забирал слова у Натали, — пожалуйста, не надо! — Либо ты отвечаешь сейчас, либо я прямо отсюда соединюсь с Мореллем и спрошу, кто ты, — не чувствуя границ, продолжал он.       Что-то кольнуло внутри. Широко раскрытые глаза, уже совсем позабывшие о сухости после пробуждения, заслезились. Пошёл вдох перемешанного страха с адреналином. Выдохнуть такое почти невозможно. — Я… Я из французского сопротивления, — с каждым словом душа всё больше сжималась, дальнейших слов не получилось произнести. — Чего? — нахмурив брови, спросил допросчик.       «А что я ему могу ещё сказать? Я бы сама никогда в жизни сейчас не поверила себе. Всё. Это конец. Миссия заканчивается досрочно. Я даже ещё не узнала его цели… Простите меня, пожалуйста. Макс, ребята… Думала, что сдала взрослой, агент под прикрытием… Как же глупо. Глупо. Всё та же маленькая девочка, дура, которая не может ничего.» — неостановимая волна эмоций снесла крепкий замок, всё время сдерживающий показ эмоций и серьёзность, с которой она соглашалась на задание. Сейчас же было только отчаяние и страх за будущее. Натали сидела на стуле в кабинете с наркотиками и плакала. Слёзы стекали по рукам, теряясь во тьме рукавов рубашки.       «Сопротивление? Как они вообще обо мне узнали? А им я зачем? Прислали своего человека? Морелль ведь её прислал. Или это был какой-то план? Ещё два дня не прошло, а событий на целый год.» — вдзохнул Габриэль. — И что вам от меня нужно? — спросил Габриэль, в ответ получив лишь мотание головой. — Ладно. Отправляйся пока что к себе в комнату.       Для Натали такое решение показалось наихудшим из возможных. Теперь ей приходилось ожидать своего часа в четырёх стенах. Долгое, томное и нескончаемое ожидание. Имело оно лишь один конец. Плачевный, и Натали это знала. Из-за неё Альберта устранят, и он не сможет больше помогать сопротивлению. Это может послужить железной цепочкой, изгибами и заворотами которая ведёт прямиком на скотобойню. Тогда геноцид продолжится. Убежище вскроют, всех убьют. Девушек заберут. А всё только из-за того, что она, наивная девочка, решила поиграть в партизанов. Сейчас войдут немцы, и жестоко, как и остальных, за волосы, с заломанными руками забросят в машину. Скрутят, заломают. По дороге в неизвестность она будет в их распоряжении. Страшно. Легче было сейчас умереть, не дожидаясь предстоящих пыток. Натали больше никого не сдаст. Она не сказала ни про место, ни про время — ничего. Для неё будет счастьем окончание смертельной цепи на ней. Она заслужила. Взяла на себя ответственность. И всё потеряла. А ведь была возможность научиться медсестринскому делу. Но она наплевательски отнеслась. Сейчас получит своё «вознаграждение».       Габриэль тонул в надоевших раздумьях. Ему это не нужно. Не хотел сталкиваться с партизанами. Да и с фашистами разумный человек не хотел иметь дело. Если он сдаст Натали, то поникших солдатов вряд ли получится увидеть. Количество охраны увеличится. От них итак тошно. Есть одна особенность, которую Габриэль ещё не успел обдумать. «Последний привоз — гора смертельных химикатов и токсинов. Морелль действительно хочет, чтобы я создавал химическое оружие? То самое, которое снимает кожу с людей и выпаривает лёгкие за несколько вздохов, порождая последние стадии пневмоний? Те самые порошки, которые разъедают резиновую поверхность противогазов и глаза, снимая с них веки? Договор шёл изначально на нейротропные вещества. Не более. Явно это было изначальной его целью. Вызвать у меня привыкание к работе на немцев. Привыкание. У меня. Думает, что я его покорная пешка, которая ради жены проложит тонны трупов? Без проблем, это я могу. Но стараюсь для Эмили я не ради её выживания, а ради наших идей. Если она будет жива, вместе с нашими идеями и мыслями смогу жить и я. Без меня он жить не сможет. Если сейчас продам тысячи людей ради её выздоровления, я просто предам и её, и себя.» — Габриэль почувствовал злость, нежелание быть мелкой сошкой в планах действительно сумасшедшего профессора. Не веря, что подвергает свою Эмилию потенциальным угрозам, он с раздражительным вздохом отправился в комнату к Натали.       Дверь отворилась без стука. Натали, уже перестав разбрасываться слезами, старалась выбить из головы мысли о точке сопротивления и о подрядчиках. В проёме стоял один Габриэль. Свет не гулял по комнате Натали, чего не сказать о коридоре. Тень доктора зловеще и медленно тянулась к кровати Санкёр, где та сидела обнявши ноги, пытаясь занимать как можно меньше места. Она не хотела думать ни о чём, шагом за шагом даже принимая свою судьбу. Не такое уж и не частое событие — вскрытие личностей партизанов. — Пообещай мне, поклянись своей жизнью. Поклянись всем, что есть, — сотрясал воздух он одними и теми же словами, на что Натали лишь оставалось быть тише вакуума, — ты больше никогда не раскроешь своё отношение к сопротивлению ни перед кем!       Натали не верила услышанному. Думала, просто не понимала смысл слов. Сознание не хотело плавать в неопределённости, поэтому Натали смогла заговорить: — Что? — издала охрипшая, не от крика, Натали. — Что тебе не понятно? — Я… Я не понимаю, — заминки между предложениями затягивались с большей амплитудой, хоть Габриэль не перебивал — вы, вы не сдадите меня им? — Нет. Не сдам. — чётко и членораздельно сказал Агрест. — П-почем… — хотела спросить Натали, но от переизбытка ещё непонятых чувств опять зарыдала. — Боже, как же мне это всё…- еле слышно про себя промолвил Габриэль и двинулся в сторону Натали.       Агрест много раз совершал такую ошибку. Чувствуя лишь настроение и чувства своей жены, он никак не мог совершить то же самое с другими людьми. Позже получая «нагоняи» от Эмили, Габи не раз обижал даже своего сына, Адриана. Она научила его справляться с такими ситуациями. Представляя собой грозную, серьёзную и, в некой мере, злую форму, Габриэль мог играть на контрасте. Если человек такого характера и вида подойдёт и со всей душой и любовью обнимет человека, ему будет прощены любые проступки. С Адрианом работало. Ему не совсем были понятны действия Натали. До объятий она с выпученными глазами попыталась отодвинуться, но не успела. А после слов «Успокойся, всё хорошо» и вовсе разрыдалась, вцепившись трясущимися руками в халат на уровне спины Габриэля и прижавшись личиком где-то в районе груди. Её мозг был отключён. Он не хотел работать. Нужна передышка. Перезапуск. Время тянулось незаметно и быстро. Побыв в таком положении часть вечности, Габриэль услышал шаги по лестнице. Отпрянув от Натали, он увидел заплаканные глаза с потёкшей тушью и красные щёки. Габриэль даже удивился, что в такое время она использует косметику. После Натали виновата потянула пальцы к губам: — Извините, пожалуйста, у вас… — Ничего, — сказал Габриэль, тоже заметив отпечаток помады и туши на медицинском белоснежном халате.       Наступающий офицер столкнулся с доктором в коридоре. В глаза моментом бросился красный отпечаток на халате. Он всё понял. Выкрикнутое слово услышала и Санкёр. Немецкий аналог «омерзительно». С такой же прытью он влетел в комнату и схватил оставленную прежде коробочку, всё так же одиноко стоящую на краю стола. И покинул второй этаж. Габриэль пошёл менять капельницу, уже прижившуюся к мягкой и сухой коже Эмили. Натали же, остыв ментально и физически, решила заняться хоть чем-нибудь и пошла прибрать выбитое стекло из двери в комнату умершего солдата, заодно наблюдая из окна за работой солдат.       Тряпки, щётки и вёдра занимали своё место в комнате больного. Габриэлю приходилось некогда пользоваться ими после приходов измученных войной. Леона забрали вместе с матрацом — нести было удобнее. Разбитое окно двери ещё долго будет зиять шрамом в доме. С каждым разом ему, как и людям, становится всё хуже. Война чумой разлилась по миру, отравляя даже неживое. Натали собрала осколки стекла и вспомнила о цокольном этаже. Ведь на нём никто не убирался. Так как доктор был занят своими делами, она с удовольствием пошла заниматься уборкой, несмотря на лужи крови. Когда-то эта кровь циркулировала по венам, артериям и капиллярам Леона, разгоняя белки и витамины. Сейчас они, выполнив последнюю задачу свёртываемости, неподвижно лежали на грязном полу.       Ещё с начала тысячелетия в Париже начали строить подземные ходы, по которым позже пускали поезда. Мало кто мог и хотел пользоваться таким средством передвижения. Во время работы в парламенте ей довелось один раз присутствовать на проверке качества постройки одной станции зарождающегося метрополитена. Одной из идей строителей была защита от потенциальных взрывов. То есть уже тогда французы знали, что человечество ещё не раз распалит войну с собой. Для лучшей защиты можно использовать землю и бетон, задумка простая и эффективная. Бомбоубежищем являлось само метро, но и внутри додумались разместить ещё более бронированные сооружения. Богатеи всего мира узнали ещё одну возможность потратить деньги и начали строить под своими домами бомбоубежища, чтобы в нужное время укрыться и выжить. Натали заметила знакомую дверь из-за обрушившихся ящиков. Рукоять двери выглядела как штурвал. Это говорит о герметичности двери. Убрав с большей части стекло и кровь, она попыталась отпереть конструкцию. Дверь, невзирая на обилия ржавчины, поддалась. Свет с цокольного этажа лишь отчасти мог осветить содержимое комнаты. Под действия лампочки попали лишь круглый стол и кровать с ящиками консервов. Утолив интерес, Натали прикрыла дверь и пошла дальше исследовать дом. Не желая думать о произошедшем, сознание и рассудок требовали остывания и прогулки. Санкёр узнала о наличии еды в холодильнике на кухне, ванной с водопроводом, библиотекой. Исследуя комнату за комнатой, она наткнулась на ту, от которой исходил едва слышимый шорох.       Габриэль отчитывался по радиостанции близлежайшему немецкому штабу. Немец на другом конце знал французский, разговор можно было нести. Отреагировав не лучшим образом, радист всё же принял отчёт и отправился докладывать своему командиру о потере груза и одного солдата во время пополнения припасов. Агрест догадывался, как отреагирует Морелль. Никак. Если нет причины винить доктора в проблеме — проблемы нет. Послышался звук мотора немецкой грузовой машины. «Наконец-то они уезжают» — с облегчением подумал Габриэль. Только ему удалось расслабиться, начать опять погружаться в эксперименты и мысли о лекарстве, ещё одна головная проблема дала о себе узнать. Тяжёлый предмет звякнул, ударяясь о пол на втором этаже, после чего последовал крик Натали. «Да что же там опять?» — Габриэль уже пожалел, что оставил её с собой.