Измученные души

      Ответственен ли человек за свои действия? Правильно или неправильно он поступил? К сожалению, любой похожий вопрос имеет такой же ответ: зависит от определения. Можно ли осудить человека за то, что он лишил жизни другого человека? За то, что он лишил другого человека самого важного — сознания? Осудить, безусловно, можно, но будет ли такой суд справедливым? Зависит от определения. Правильно ли поступил человек, лишивший жизни гражданина другой страны во время войны? Ничего не меняется, всё ещё зависит от определения. Пока точно не будут заданы определения витиеватых понятий вроде «хорошо», «правильно», «справедливо», все совершённые человеческие деяния оцениваются и воспринимаются с сотен разных колоколен. «Бесконечнотекущий» ход вещей сыграл злую шутку, попросту лишив человечества такой возможности. Если хорошо объяснить человеку, то он с чувством справедливости пойдёт вершить правильные и хорошие вещи: стрелять, убивать, разрушать, умирать. «Ни шагу назад! Только вперёд! Отдать долг Родине!». И начинается известная в узких кругах передача «Сдохни или умри». Кто-то скажет, что милитаризм с двух сторон, как проверено эмпирически, приводит к техническому, техногенному и технологическому прогрессу. Этого «кого-то» вы никогда не увидите на поле боя. Этот «кто-то» никогда не станет профессором или учёным. Он ведь хорошо всё продумал. Жизни людей можно бросать на ветер, если для этого есть весомая причина. Дело не в том, что такой ход мыслей может быть неправильным, деструктивным и губительным. Проблема кроется в другом. Такой человек смотрит только с одной стороны. А сторон даже не две и не шесть. Не желая использовать свой инструмент для созидания мыслей, он лишь погружается в примитивное животное поведение: проблема, хоть и мысленная; мгновенное решение; переход к следующей проблеме. После этот человек, как осёл, преследующий морковку на удочке, неосознанно угождает существам, заимевшим более широкое, но одновременно такое же узкое и эгоистическое сознание. Ход мыслей Габриэля же был прерван солдатом, так неожиданно ввалившимся в его исследовательскую обитель.       Габриэль выучил за время пребывания несколько немецких слов и даже предложений, но такая неразборчивая и обеспокоенная речь для него неподвластна. Молча наблюдая за взъерошенным немцем, Га      бриэль ожидал Натали, ведь она владела немецким. Долго ждать не пришлось. — Леон упал на кучу разбитых бутылок! — без заиканий повторила Натали. — Где? — не желая тратить время, спросил Габриэль. — В подвале. Они что-то делали с ящиками.       Винтовая лестница пронзала дом и позволяла с крыши спуститься сразу на нулевой этаж. Не самая душеприятная картина ожидала доктора и медсестру: офицер и солдат сидели над лежачим раненым солдатом. Лежал немец положением «лицом в пол». Забор башен из ящиков с химикатами и медикаментами, когда-то гордо стоящий и ожидающий своего часа, был разрушен. Штанины и китель в нескольких местах пропитывала вытекающая свежая кровь. Из одной ноги, помимо отдельных мелких осколков, торчало отколотое донышко бутылки. Возле этой ноги лужица расплывалась всё больше и больше с каждой секундой. Доктор шагнул в сторону немцев, напуганных состоянием своего товарища. Натали попыталась совершить то же самое, но была остановлена. Указательный палец напомнил одну вещь. Не успев собраться, Натали стояла лишь в белой майке, брюках и носках. Шагать по разбитому стеклу в шерстяных носочках — не самое мудрое решение. — Поняла, я сбегаю за аптечкой.       Габриэль подошёл, не обращая внимания на хруст под ногами. Пока раненый воин истекал кровью и его товарищи смотрели с надеждой на Габриэля, сам доктор смотрел на ящики и пытался понять, что до этого находилось в стеклянных ёмкостях. «Таких ящиков я ещё не видел. Стало быть это новые заготовки токсинов их производства. По нему ещё даже указаний не было. Список лежит на столе. И как он умудрился…» Через считанные секунды прибежала Натали, положила на пол ящик с медикаментами. Габриэль взял ножницы и аккуратно прошёлся вдоль штанины с большим осколком стекла. Тихо, мирно, тёмная кровь медленным потоком покидала солдата. От бедолаги лишь доносились судорожные вздохи с длинными и такими же судорожными выдохами. — Я поставлю жгут! — испуганно крикнула Натали. — Тут венозное. — сказал Габриэль, думая остановить её. — И что? — И что? — с возмущением повторил Габриэль.       Док взял бинт и положил на больное место, после чего, придерживая трясущуюся ногу солдата, вынул осколок. Солдат взвыл. Похожим образом отреагировала и зияющая рана, сделав поток уходящей жизни только больше. Габриэль сложил уверенно большое количество слоёв бинта, пропитанных антисептиком. Положил поверх раны. Следующим делом перетянул потуже рану ещё несколькими слоями. Пришлось работать без перчаток. Руки в крови, халат, брюки, всё покрылось убегающими красными тельцами невезучего солдата Леона. — Перенесите его на перевый этаж. Там продолжим.       «Если токсины попали к нему в кровь… Такая глупая смерть… Ещё и медсестра, которая не знает, что нельзя кровоточащие вены жгутами пережимать. Чего же все так резко с ума посходили?» — думал Агрест по дороге в комнату рядом с кухней, где уже доводилось складывать раненых и покалечанных немцев. Не хотелось находиться на первом этаже в повседневной жизни. Временами здесь царила только атмосфера страданий после боя.       Во время доставания остальных осколков хирургическими инструментами доктор ещё не раз замечал неуверенность движений Натали. Этот вопрос предстояло решить. После обезболивающего солдат Леон расслабился в лице. Кожа на лице сгладилась, а глаза закрылись. Этого не было видно остальным, ведь он лежал лицом в подушку, без одежды и весь покрытый окровавленными бинтами, но каждому в комнате стало спокойнее от равномерного дыхания бедняги. Видимо солдатам Рейха придётся остаться на некоторое время и подождать, пока собрату станет легче. Габриэль не сказал, что из-за ими же привезённых химикатов погибнет их друг по такой глупой неопрометчивости.       Обеспокоенный офицер пытался рассказывать про домкрат и рыхлую землю. Пытался объяснить причину снятия крышек с ящиков, ведь «Они были хорошей платформой для поднятия машины с проколотым колесом». Простая неосторожность. С кем не бывает…       Глубокая ночь была не страшна людям в доме, ведь весь дом прошит чудом совместной работы электростатики и электродинамики. Наказав немцам смотреть за своим товарищем и докладывать об изменениях, док отправил Натали спать, а сам двинулся замачивать одежду и обновлять капельницу Эмили. Все окончательно решили, что этому дню уже стоит закончиться, и пошли снить кошмары о прошедшем дне.       «И так здесь проходит каждый день? Ужасно, очень ужасно. Мне с каждой минутой кажется, что план провалится. Может быть доктор вкалывал себе успокоительное? Нельзя иметь такое спокойное лицо, когда перед тобой лежит умирающий человек. Весь в крови он выглядел очень жутко. Как мне теперь спать?» — разрывалась она между мыслями. Натали потребовалось много времени чтобы провалиться в сон.       Побыть в абстрагированном от действительности мире получилось всего ничего. Было ощущение, что без сознания и вовсе не получилось полежать. Очередная отбойная серенада тяжёлых сапогов выбросила Натали. Леону стало хуже. Намного хуже. Во вновь орущем солдате это читалось. Глаза не успели пропитаться жидкостью за это время, поэтому Натали пришлось выходить из своей комнаты с часто моргающими и тянущимися вниз веками. В этот раз она сапоги были с ней. С угрюмым видом Габриэль в очередной раз шёл за немцем. «Он не спал? Он совсем не изменился. Может именно по этой причине он что-то колол себе. Чёрт, надо всё же спросить у него напрямую, » — молча следовала Натали. Коридор и комнаты, как и всё на первом этаже, тонуло в серых тонах. Солнце в эту часть дома не попадало, а единственное окно с солнечной стороны было забито досками. Теперь Натали это могла увидеть. Немного задержавшись из-за исследования окружения, Натали зашла в комнату с кроватями, когда с больного уже стащили одеяло.       После определения мозгом увиденного не прошло и нескольких мгновений, а комок маленьких спазмов, минуя пищевод, уже потянулся к самой глотке. Натали резко прикрыла рот рукой и также резко отпрянула, не желая лицезреть увиденное. Товарищи раненого Леона же с испуганными лицами, не отрываясь, дырявили взглядами доктора. Сам Габриэль же в этот раз не прогадал, заранее надев резиновые перчатки. Перед ним лежало тело, всё ещё живое. И не сведущему в медицине будет понятно, что его уже не спасти. Как участки выжженной сухой травы для недоказанного скорого роста, на поверхности кожи спины и ног растекались, но уже с меньшей скоростью, незаметной для глаз, красно-розовые миазмы. В месте рядом с большим порезом цвет кожи стал похожим на последствия столкновения человека с машиной. Темнейшей фиолетовости клякса, мягко переходила в цвет кожи, цвет которой здоровой не назовёшь. В местах порезов организм успел распределить активные защитные посты эритроцитов, до последнего издыхания готовых сражаться, в народе общую конструкцию которых называют просто — гноем. «Тотальное заражение крови. Сепсис во всей своей… красе…» — определил Габриэль. Рука его немного приподняла бордовый бинт, на что сопение солдата сменилось охрипшим, тихим и прерывистым воем. Нет смысла сейчас обрабатывать его раны. Бывают неизлечимые пациенты. К сожалению, или к счастью, доктору запрещено так поступать. Он всё равно обязан взять бинт, смочить хлоргексидином биглюконата или же антисептиком покрепче в стиле пероксида водорода, начать обрабатывать загноенные и отравленные области. События повторяются от одного неизлечимого пациента к другому. Сначала он закричит от боли, вжавшись в подушку, что-то крикнув на своём языке. Из-за дёрганий некоторые раны вскроются, начав источать из себя жизненные жидкости. После ему будет введено обезболивающее, которое лишит возможности чувствовать приближение смерти. Далее введётся несколько препаратов, препятствующих отравлению токсинами. Но они слишком слабы, да и площадь покрытия загрязнения и интоксикации крови слишком велика. Была бы повреждена только нога, можно было бы ею пожертвовать. Да и тут не всё просто. Если находиться в запыленной и забытой комнате, во время ампутации конечности «словить» ещё один сепсис легче, чем нажать на курок маузера. Личности, в скором времени которой суждено лишь покинуть себя, остаётся ждать своего часа. Не поможешь уже силой духа или силой мышц. Не помогут друзья и связи. Не помогут знакомства с важными представителями сверху. Остаётся пугающее ощущение пустоты и утраченного времени. Так бессмысленно. Так мало. Габриэль был уверен, увядающий Леон бы с радостью наплевал на всю Германию, наплевал бы на Францию, на своих гауптманов и генералов. С превеликим и безмерным удовольствием он бы почитал книгу какого-нибудь философа, пошёл бы на свидание со своей любимой фрау, посмотрел бы кино, сходил бы с друзьями на речку порыбачить. Так мало требуется для счастья. Так мало требуется для удовольствия в этой короткой жизни. И одновременно требуется так много времени для осознания этого. Не важно, сколько у человека получится прожить. Двадцать, сорок, восемьдесят. Пока ты не ощутишь, что для тебя значит «жить», ты будешь, как насекомое, бегать по своей комнате и только искать еду. Ты погибнешь как пещерный человек, умерший от голода, не зная, что с другой стороны горы есть и еда, и вода. Всю жизнь ты боишься непонятно чего. Мнения людей? Мнения группы людей? Последствий, которые в корне никак на твою жизнь не повлияют? Сам себя ограничиваешь. Сам себя лишаешь жизни, а винишь других. Ты сам делаешь себя инвалидом, если взять за определение инвалида человека, лишённого некоторых возможностей. Леон мог выловить момент и дезертировать. Мог уйти подальше от войны. Мог постараться больше, чтобы стать кем-то повыше, чтобы не пойти на войну. Но он выбрал плыть по течению реки, ведущей к смертельно высокому водопаду. Точнее, он даже не выбирал. Хотя мог. А что сейчас? Сейчас он просто сгнивший винтик в плане безумных докторов. Маленькая гайка, из-за ненадобности которая была выброшена даже не на переплавку. Габриэль подошёл к подушке и надавил на неё, желая увидеть лицо пациента. Помимо жёлтых глаз, свидетельствующих об отказе печени из-за токсинов, доктор увидел горькие-горькие слёзы, падающие явно не из-за боли, ведь медицинских наркотиков было влито уже достаточно. Это слёзы сожаления. Слёзы, с которыми ему придётся принять свою жалкую смерть. Да, жалкую. Можно винить Габриэля, можно виноватить своего профессора Морелля, обвинять генералов. Это уже не вернёт счастливых деньков. А их, собственно, и не было. Остаётся только ждать и сожалеть о не прожитой жизни.       Натали всё же зашла в комнату. Габриэль взглянул на неё. Тщательно обдумав, что сказать, он выдал: — Передай, его уже не спасти. — Как? Как не спасти? — Натали сама поняла уровень глупости вопросов. — Сепсис, острая почечная недостаточность, кровотечения повсюду и абсолютное загрязнение крови. Сосуды его погибают с каждой секундой. Не довезём его даже до ближайшей нормальной больницы. А это и бессмысленно. Скажи им, что только эвтаназией я могу остановить его боли. — Вы хотите убить его? — повысила она голос, хоть и не знала, что значит эвтаназия.       Габриэль промолчал. «Просто убить его? Не пытаясь даже что-то сделать? Он вообще врач? Почему после нескольких уколов он перестанет его лечить? Это же бред. Как мне сказать им…» — нервы у Натали сходили на нет. Она ведь не виновата. Ничего не сделала. Почему же так тяжело сказать? Это же немцы, фашисты, убийцы. Офицер и два солдата попросту стояли и уничтожали взглядами Натали. Старший сжал фуражку с обеих сторон так сильно, что после её придётся долго разутюживать. Не хотели они торопить Натали. Боялись услышать роковую новость. Немая сцена. Преодолев её, медсестра всё же передала заключение доктора.       Офицера накрыло вспышкой злости. С рьяной силой фуражка была запущена в стену. Слова невысокой морали, как выстрелы из карабина, по одному выпускались в сторону доктора. Попытка перевода была не замечена и перебита. Вдоволь накричавшись, старший ушёл из комнаты, предварительно пнув дверь, да так, что часть декоративного мутного стекла с узорами откололась и разбилась о деревянный пол. Остальные двое не позволили себе делать лишних движений, стояли и не нарушали образовавшуюся тишину. Вскоре всё же один пошёл искать своего непосредственного начальника.       Леон не выбирал время приступа кашля. Мокрый и громкий он вырвался наружу. С каждым вздохом становилось только хуже. На звук вернулись офицер с солдатом. Поникшие взгляды, видимо провели задушевную беседу. — Он приказывает окончить его страдания. — перевела Натали. — Пора бы уже.       Умирающий солдат не реагировал, ибо вовсе не слышал окружения. Сейчас, последние участки его сознания доживали последние минуты, судорожно хватая тёплые воспоминания, коих было совсем ничего. Габриэль сходил за тремя полными и толстыми шприцами в пятьдесят кубиков каждый. Снотворных на основе барбитуратов хорошего качества в доме не имелось. В больнице такие выдавались во время операций, но до неё было далеко. Также не было препаратов, с которыми будет остановлена дыхательная способность. Поэтому пришлось импровизировать на ходу. В одном шприце находился анальгетик собственного производства, разбавленный в снотворном. «Не знаю, почувствует ли он невыносимую агонию после введения двух чудовищных доз. Для этого необходимо проводить тесты. Но я точно уверен — таким ненормальным набором я убью любого человека, » — по пути к больному думал Габриэль.       Ещё во время введения снотворного в вену, все наблюдали за происходящим. Когда дело дошло до второго этапа, солдаты были тихо и мирно выставлены за дверь. Натали наблюдала процесс умерщвления человека. Палец медленно и без прерываний давил на белый поршень. Отличия между скоропостижной смертью от выстрелов на войне видны налицо. Никаких криков, ругательств, фонтанов от разорванных артерий. Беззвучное увядание. Медленный спуск в смертельную и безвозвратную бездну, куда попадёт каждый. Из носа тонкой струйкой пошла кровь. Габриэль был удивлён, ведь обычно сверху накладываются неуправляемые судороги. Их не было, может солянка из наркотиков совсем его обездвижила. Можно было и не выводить товарищей Леона из комнаты. Он достал из кармана «уши». Называть стетоскоп «ушами» некоторые врачи начали ещё издавна. Сердцебиение ещё есть. Всё идёт по плану, ведь с каждым ударом звук, отскакивающий от мембраны, становился всё меньше. Дышать пациент перестал ещё после первого укола. Вот уже звуков нет никаких. Тишина. Как в комнате, так и в солдате. Звуки в его организме ещё будут происходить, но о живом состоянии ничего не скажут. Печальная процессия породила слёзы на глазах Натали. Наблюдать было невыносимо.       Оставшиеся солдаты пошли перекурить. Сказали, что немного побудут в доме и своего друга сами отвезут обратно, конечно, после починки спущенного смертельного колеса. Натали и Габриэль поднялись наверх в кабинет. Санкёр думала, что напасти на сегодня закончились. Она ошибалась. Самое страшное ей ещё только предстояло испытать. Габриэль занял своё место за столом. Натали села сбоку стола. Напоминало приём больного у терапевта. — Очень глупая смерть, не думаешь? — спросил Габриэль, отвлёкшись от своих бумаг. — Да, согласна. — коротко ответила Натали, заметив неожиданно проявившуюся общительность у доктора. — Такой вопрос. Ты была готова поставить жгут на вскрытую вену у солдата. Хотя бы понимаешь, почему я тебя остановил? — Габриэль уже смотрел прямо на неё. — Я, я думала, что была повреждена не вена. — ответила Натали, не скрывая тревоженность в голосе. — Понятно. Когда мы осматривали солдата, ты стояла в стороне. Во время проведения корявой, но всё же эвтаназии, ты тоже стояла в стороне. Я не хотел задаваться таким вопросом, так как уже придумал тебе работу. Но сейчас я думаю, что с ней ты не справишься. Не из-за того, что ты что-то делаешь плохо, а просто вообще не понимаешь, что происходит. Если я тебя спрошу про основы ухаживания за коматозными пациентами, что ты ответишь? — продолжал он давить. — … — Натали промолчала, сильно сжав руку рукой.       «Что происходит? Он внезапно начал задавать вопросы. Как я себя выдала? Да, я не до конца выполняла свою работу, но ведь… Неужели этого было достаточно? Если так посмотреть, я действительно ничего не сделала. К этому я не готовилась. Откуда мне было знать, что обрушится столько всего за один чёртов день?!» — сердце Натали и её уверенность в себе сжались. Слишком много потратив времени на ответ, Габриэль произнёс роковые слова, так сильно пошатнувшие витальность нервной системы Натали: — Ты понимаешь, к чему я веду. Ты не медсестра. — Агрест наклонил голову в её сторону, чтобы можно было увидеть её лицо вне искажения очков. — Кто ты?