IDFC

      Юнги привыкает к ноябрю слишком поздно — когда просыпается с раскалывающейся больше, чем обычно, головой и заложенным носом, а на календаре — декабрь.       Юнги привыкает к ноябрю, ноябрь к Юнги — нет.       Электронный градусник показывает тридцать семь и девять, Юнги прилично начать умирать уже при тридцати семи, но в четверг он разочарованно на цифры вздыхает и идет пить вместо кофе чай без лимона, потому что у него дома они водятся только когда их приносит кто угодно, кроме самого Юнги, и чаще как одну из составляющих какого-нибудь горького коктейля со Швепсом.       Полудекабрьский ледяной ветер продувает еще сильнее, чем обычно, Юнги натягивает шарф выше и пытается укрыть шею хотя бы за воротником пальто, но выходит все равно хуево и, еще не дойдя до метро, он трясется едва ли не от вдоха-выдоха и косого взгляда в сторону, но в кафе, спасибо Намджуну и Иисусу, теплее.       Тэён задерживается и смотрит, как Юнги вместо форменных туфель достает совсем не похожие на них черные шлепанцы — и непонимающе морщится, но молчит — и Юнги не считает нужным объяснять.       Намджун останавливается у барной стойки еще до того, как здоровается — смотрит на него внимательно и чуть прищурившись, но отходит, чуть не снося на ходу барный стул, когда сзади очередь вырастает больше, чем на две посетительницы, и Юнги невежливо обращает на это внимание.       — Чего трясешься весь, — Тэхён, стоящий на заднем дворе в распахнутой куртке, сам заметно подрагивает.       — Не трясусь, — а у Юнги из рук едва не выпадает сигарета.       — М-м, — он отходит от двери подальше, когда видит в коридоре Минхо, — это потому что ты злой.       — Я, блять, не злой, — Минхо рядом заметно слышно усмехается, но как только Юнги поворачивается, возвращает лицу привычно отстраненное выражение, — какого хуя?       — Ну, как чихуахуа, — Тэхён широко улыбается и на непонимающий взгляд Юнги продолжает, — злой и трясешься.       Вместо ответа Юнги пытается вдохнуть морозный колючий воздух заложенным носом, но только расстраивается и докуривает молча, не заговаривая больше с Тэхёном и оставляя его ждать Минхо одного.       — Ты трясешься, — Намджун выходит из кабинета после обеда, отвлекая Юнги от протирания кофемашины.       — Нет.       — Тэхён тоже сказал, что да.       — Тэхён много чего говорит, — Юнги с раздражением откидывает тряпку в раковину и с чуть меньшей экспрессией поворачивается к Намджуну лицом.       — Если сейчас не пойдешь домой, к вечеру постелишься вместо коврика у входа.       — Не пойду.       — И в кафе больше не появишься, — у Намджуна едва ли отличающееся от обычного доброжелательное лицо, но Юнги заметно напряженно ведет плечами.       — Дождусь сменщика?       — Позвоню Марку.       На то, чтобы по холоду добраться до дома, уходят последние силы, от кофе сильнее болит голова и морозит так, будто Юнги завернут не в пуховое одеяло, а сидит на балконе совсем без него. Хосок еще со вторника обещает зайти в кафе и, может, привести с собой Чимина.       Может, привести Чимина.       Под вечер, когда сквозь закрытые жалюзи пробивается только едва заметный свет от уличных фонарей, Юнги просыпается и проклинает себя за то, что воду, стоящую у кровати, уже всю выпил, а сил хватает только на злость, и встать и пройти метра четыре до раковины — если только ползком. Он старается резко не двигается и поменьше моргать — голова болит едва ли не сильней, чем несколько часов назад, и даже тишина с улицы, кажется, имеет к Юнги личную неприязнь.       Громкий звук звонка в дверь — тоже.       Юнги боится в первую очередь хозяйку студии, потом — воров и мошенников, и дверь встает открывать шагом, а не ползком, только совсем немного покачиваясь и держась за голову — он не Понтий Пилат и Иешуа у него нет.       Навязчивая трель не прекращается, пока заспанный Юнги, держась за косяк, не открывает дверь — и про себя говорит ворам, мошенникам и хозяйке студии «пока», а вслух Чимину: — Что ты тут делаешь?       Уже точно больше шести — или когда там темнеет в декабре — Чимин точно после занятий, чуть растрепанный и запыхавшийся, в распахнутом пальто и двумя стаканчиками из их кафе в двух руках — пальцы едва заметно подрагивают.       — Намджун-хён и Чанбин сказали, что ты заболел.       Ненадолго Юнги зависает, тупо в упор глядя на Чимина и пытаясь осознать его здесь присутствие и сказанные им слова и да, точно, он заболел и ему нереально хуево.       — Заражаться пришел? — Юнги еще помнит, как на улице холодно, и жалость к себе из прошлого и совсем немного Чимину из настоящего заставляют его отступить и пустить в полутемный коридор, который становится непроходимым, когда входную дверь он закрывает и свет из подъезда больше не освещает хотя бы часть.       — Принес кофе.       Юнги не слышит от Чимина шума никакого, кроме его дыхания, и от этого становится смешно — он не знает куда засунуть и свое кофе, и самого себя в темноте, шаг туда-сюда, и он точно что-нибудь с чего-нибудь собьет и получит осуждающий взгляд Юнги из темноты.       — Тебе нужен свет?       — А сам как думаешь, — у Чимина до смеха язвительный голос, Юнги сдерживает смешок, когда он добавляет: — хён.       Свет в коридоре Юнги включает по пути на кухню, оставляет Чимина раздеваться и забирает из трясущихся рук теплый только совсем немного кофе, сам без света врезается в табурет на кухне и тихо шипит на разбитую коленку. Только после этого с силой щелкает по выключателю.       От света голова болит больше тоже — Юнги с недоверием смотрит на принесенный кофе и думает о степени доверия к Марку, который его, скорее всего, и сделал, но все же дожидается Чимина из коридора. Тот предусмотрительно обходит стоящий на пути табурет, хитро щурится на хмурого Юнги и поправляет черный под горло свитер, когда садится за стол напротив.       — И ты тащился из общаги сюда только ради кофе? — Юнги таки делает глоток и мысленно начинает молиться на золотые руки Марка.       — Я живу не в общежитии, — Чимин с улыбкой пытается незаметно осмотреться — незаметно не выходит — и на расправленную кровать он смотрит с таким же прищуром, — так ты спал.       Юнги смотрит на него едва ли не с удивлением — чуть опустив брови и наклонив голову, и произносит, обведя пальцем круг около своего опухшего лица:       — А по мне не видно?       Взгляд Чимина говорит, что, очевидно, нет, нихуя не видно — или он просто не присматривается или присматриваться не хочет, вместо этого больше внимания уделяя комнате.       — Нет.       Юнги глаза закатывать больно, поэтому он только долго смотрит на Чимина, надеясь, что тот по лицу все же хоть что-нибудь поймет, если решит наконец присмотреться не к любой вещи в комнате, а к Юнги.       — Будешь эклеры? — Юнги чуть привстает с табурета и умудряется дотянуться до дверцы холодильника.       — А?       — Эклеры, — на стол он кладет прозрачный открытый пакет, к Чимину ближе, — они тут неделю и, может, испортились, выкидывать жалко, а вместе мы точно съедим их.       — Ты ахуел? — Чимин хмурит брови и выглядит растерянно только отчасти, больше — просто злобно, — Я сюда травиться пришел?       — Я не знаю, зачем ты пришел.       У Юнги перед глазами все расплывается, сидящий напротив Чимин — тоже, и эклер он ему протягивает заметно дрожащей рукой и мимо, но Чимин все равно забирает и долго смотрит, ожидая, что Юнги попробует первым — и он пробует.       — Да норм.       Ему, очевидно, не верят — Чимин ждет, пока Юнги доест и только после этого пробует сам — надкусывая с пол шишечки. И удивляется, что тут же не умер — Юнги, наверное, очень похож на злую королеву, которая может подсунуть отравленное яблоко — он так и говорит.       — Ага, — Чимин улыбается заметно криво от сдерживаемого смеха, — один в один.       Юнги молчаливо его осуждает недолго, спрашивая:       — А что с Хосоком? — получая недоуменный взгляд в ответ — у Чимина на лице бледных оттенков эмоций больше, чем за все двадцать минут, и одна из самых ярких — плохо скрываемое сомнение.       — Если ты не знаешь, — после недлинной паузы он по привычке облокачивается на стол и становится немного ближе, — то я тоже спрошу. «А что с Хосоком?»       Юнги слышит непохожую на свою интонацию, другую — как нечто искрящееся и приковывающее взгляд, и он повторяет снова, тоже иначе, потому что да, Чимину он может сказать: — Что с Хосоком?       — Я видел, как вы целовались.       Слышать это совсем не так, как в семнадцать или девятнадцать — больше не хочется экстренно найти ближайшее окно и побыстрее выйти через него из комнаты, от страха больше не сводит зубы и ладони не потеют — вместо этого Юнги привыкает к зудящей тревоге внутри, даже когда спрашивает Намджун и догадывается Тэхён, даже когда они с Хосоком целуются на совершенно точно пустой улице,       Даже когда спрашивает Чимин, хотя и совершенно спокойно.       — Спроси у Хосока?       — Я спрашиваю у тебя.       — Я заметил.       Юнги хочет ответить — Чимин видит это по его лицу и ждет, по инерции берет из пакета еще один эклер и только после этого хмурится на него, но все равно назад не кладет, а ест.       — Он помогает мне с некоторой хуйней, — Юнги указывает на самого, мол, он — хуйня и есть, — физический контакт — просто один из вариантов.       Чимин смотрит задумчиво, спрашивает без осторожности, больше с горящим интересом и совсем немного — тем самым чем-то искрящимся.       — Ничего другого?       — Ничего.       Заложенный нос Юнги не дает сделать лишних вздох, и на глаз волнительное ожидание того, что скажет Чимин, такое только потому, что закинуться таблетками и спать хочется так же сильно, как выпроводить гостей — если бы это был не Чимин, Юнги так бы точно так и сделал.       — Будешь чай? — Чимин отвлекается от поиска Хермеуса Моры в прострации, в которую он выпадает, и умудряется удивить Юнги чуть более высоким, чем обычно, голосом, а не только вопросом.       — С лимоном.