Маленькие люди

      Вряд ли этот день, с которого мне приходится начинать рассказ, чем-либо отличается от любого другого. С самого утра меня, как бывало часто в последнее время, преследовало чувство смутного неудовольствия. Работа как-то спорилась сама собой, она давно перестала вызывать интерес. Вообще мало что вызывало интерес, если говорить начистоту, и это-то состояние гораздо страшнее любой грусти — скука и безразличие. Но речь даже не об этом, а вот о чём. Я хочу рассказать историю. И так уж случилось, что начинать её приходится с этого сонного, отрешённого и зловеще тихого, но в то же время очень обычного дня.       Дело было в обед. Надоевшая песенка тихо играла в небольшом зале с квадратными столами в виде шахматных досок. Это была дядина идея. Кафе закрылось на часовой технический перерыв и потому пустовало. Но за его пределами было шумно и душно; терпкий августовский воздух гоняли туда-сюда толпы прохожих. «Скоро они все опять ринутся сюда», — уныло думала я и опасливо покосилась на время. Минуты неумолимо убывали. Иногда, когда хочется зверски устать и выбить из головы все мысли до последней, официантский труд бывает очень полезен, но, в общем и целом, для таких людей, как я, имеющих страсть к созерцанию внутрь себя, это всё-таки в тягость. О чём я думала, когда мечтала поступить сюда на работу? «О какой-то ерунде, как обычно».       Ещё недавно я считала, что это место станет той самой мифической новой жизнью, о которой я так мечтала. Что ж, ничего подобного. Новые дни сменяли предыдущие с отточенной периодичностью, в которую не вклинивались ни крупные потрясения, ни хотя бы самые крошечные страсти. Я расправилась с кофемашинами, пополнила витрины с пирожными и даже прибралась в зале — больше заданий не оставалось, но до конца технического перерыва было ещё целых десять минут, а начинать работу раньше, чем положено, или заканчивать её позже, чем положено, было совсем не в моих правилах. Я предпочитала стоять у кассы и пухнуть от безделья, пока была такая возможность. На повестке были приближавшиеся экзамены в университеты, пара недоделанных докладов для репетиторов, выбор профессии и постоянная нехватка средств — только и всего. Однако во всей этой маете не было жизни, не было настоящего, приятного ажиотажа, не было ничего, способного разбавить тягучую плавность дней. Время крутило свой цветастый барабан, и очередное лето сменило зиму слишком быстро, чтобы я успела заметить, что прошёл ещё один год. Не то чтобы я думала об этом часто, у меня на это попросту не хватало времени… но когда эти мысли всё-таки настигали, они наводили на меня тоску.       Песенка сменилась следующей, не менее надоевшей. Кто-то стукнул в закрытую стеклянную дверь, и я встрепенулась, уже готовая кричать: «Извините, у нас закрыто!» — с отлично скрываемым раздражением (дело навыка), как вдруг увидела посетителя. Он махал рукой и показывал на замок, прося открыть дверь. Я вышла из-за кассы и двинулась к нему.       «Работы у него нет, что ли?»       Он заявлялся сюда убить время и оттяпать парочку идущих на списание кимпабов с курицей. Я же была не в настроении с ним разговаривать. Отчасти хотя бы потому, что сегодня в голову лезли всякие глупости о жизни и будущем, а на серьёзные темы с Ким Намджуном лучше было не говорить. Если только у говорящего не было желания выслушивать его громоздкие псевдофилософские монологи, итог у которых всегда был один: хватит маяться дурью, и пошли-ка в кино. — Перерыв скоро кончится, — предупредила я, открывая дверь.       Ким Намджун был высоким парнем, серьёзным и угрюмым, пожалуй, даже слишком. Из-за его деятельности (он набивал тату) и внешнего вида иногда он мог оставить о себе ложное впечатление. Многим он казался суровым, опасным, даже злым, но хорошо знавшие его люди скажут, что этот человек и мухи не обидит. Если и обидит, то разве что своей болтовнёй. — Я ненадолго, — сказал он, — есть чего поесть? Как же я устал…       Намджун всегда говорил, что устал. Непонятно было только, что же вызывало в нём его великую усталость. — Могу сварить тебе фильтр и дать печенье, — ответила я, возвращаясь к кассе, — но не больше. — Давай.       Он редко отказывался от того, что могло достаться бесплатно. Денег у него не водилось: весь нехитрый доход с набивания татуировок уходил на аренду и его отложения для каких-то мистических целей, о которых он никому не говорил, а родителям он прочитал декларацию о независимости и не брал у них ни воны. — Такая жара, — заговорил Намджун, усевшись за высокий барный стол у стены рядом с кассой, пока я наливала ему кофе, — всегда напоминает о родной деревне. Там, наверное, и теперь жарень невыносимая. Но не в лесу, в лесу никогда не бывает жарко, даже если поднимаешься в гору. В детстве со старшим братом ходили в горы и ловили стрекоз. Ещё он иногда ловил бабочек и отрывал им крылышки. Ему нравилось собирать этот цветной порошок с их крылышек… как он называется? Пыльца? Ай, неважно… — он потянулся и размял шею, — в общем, всё это было довольно жестоко, так что я не выдержал и сказал, что я пас. Брат мне: ах ты трус! Я ему: я всё равно пас. Когда до него дошло, что ругательства не подействуют, пришлось подключать кулаки, — Намджун отрешённо усмехнулся. — Я не растерялся — живенько стал рыдать. На самом деле больно не было, но я-то знал, до чего роковая ошибка распускать руки, когда в радиусе нескольких метров куча сердобольных мамочек. Дело было во дворе, на плач сбежались соседка с дочками. Меня тогда ещё и сладкими ттоками накормили… — бормоча, он с довольным видом встретил кофе и огромное печенье на бумажном блюдце.       Ким Намджун часто делился историями непонятного содержания, якобы из жизни. Я не сомневалась, что больше половины из них он сочинил. — Ты не рассказывал, что у тебя есть брат, — заметила я, наблюдая, как он жадно уплетает печенье в пару укусов. — Ну может и не брат, чего пристала? — монотонно ответил он, жуя. — Какой-то сын подруги маминой… я его не видел лет двести. Но слышал, он энтомологом стал. Представляешь? Сидит, наверное, в лаборатории, и отрывает бабочкам крылья. — Энтомология? Это что за наука? — О насекомых, — Намджун разделался с печеньем и теперь большими глотками приканчивал кофе. — Чего ты врёшь? Не знаешь ты, кем он стал, просто для красоты добавил.       Он пожал плечами и опустил на стол пустую кружку. — Не хочешь — не верь. Ты сегодня в вечер? — Нет, я с утра. В три часа смена заканчивается. — Приходи ко мне после. Покажу чего интересного, — он встал из-за стола. — А что там?       Стоило уточнить. В понятие «чего интересного» у Ким Намджуна иногда входили прямо противоположные вещи. — Приходи и увидишь. У меня как раз окошко. Ладно, я пошёл, работать надо, — Намджун потянулся, — устал, сил нет.       И он покинул зал, оставив мне грязные чашку да блюдце. «Пришёл, пожрал и ушёл!» Хотя мой дядя был не прочь иногда кормить Ким Намджуна за «спасибо». Они были хорошими приятелями, чем-то вроде наставника и последователя, и дядя его обожал. Бывало, они садились и часами умничали об армии, политике и стране — совсем как два деда. Поварихи часто шутили: душа у этого татуировщика постарела так рано, что в свои двадцать два он годится в собеседники только пятидесятилетнему старику.       Люди шмыгнули в открывшееся кафе. Из комнаты персонала на подмогу подоспели бариста и официанты, а к двум часам на полную вечернюю смену пришла ещё одна девочка. Но в выходной день рук всегда не хватало, даже в таком небольшом заведении. Дядя оставил за главного Одноглазого Оту, старого местного посудомойщика. Ота работал здесь с самого основания, задолго до того, как я переехала жить к дяде. Как ни странно, все глаза у него были на месте. Никто не знал, как он обзавёлся своим замысловатым прозвищем. Он был ответственным начальником, но малословным, замкнутым и мрачным. Ким Намджун открыто его не любил и велел мне держаться от него подальше, персонал его тоже побаивался, даже я, изначально настроенная допытаться до его тайны и приобщить к остальным, вскоре невольно остыла.       Сам дядя около двух недель назад отбыл на родину в деревню, там его золовка собиралась передать несколько ящиков солений, мяса и овощей. Он должен был вернуться со дня на день. Без него кафе было совсем другим, хотя все и делали ровно то же самое, что всегда. Я чувствовала себя здесь не в своей тарелке, когда дяди не было дома. Конечно, я знала весь персонал и иногда даже сплетничала о всяком с поварами и официантами… но что-то было не так. Мне было откровенно не по себе. Благо, бесконечные дела не давали погрязнуть в этом чувстве надолго.       К трём часам дня в зал явились ещё два мальчика — я сдала им смену, и рабочий день официально подошёл к концу. Спрятавшись в комнате стаффа, я стянула с себя фартук, добрела до ближайшего стула и растеклась по нему, как лужица. Ноги гудели, а голова и подавно.       «Горячий суп, и за уроки», — я отбросила фартук в общую кучу, схватила свою любимую сумку-портфель из отличной чёрной кожи и выпорхнула из комнаты стаффа с грацией птицы. Улыбчиво маша на прощание коллегам, но про себя думая: «Счастливо оставаться, бедолаги», — я покинула заполненный посетителями зал кафе и тут же оказалась напротив тату-салона Ким Намджуна. И кафе, и салон находились внутри небольшого двухэтажного здания, которым владел мой дядя. Он сдавал татуировщику помещение в аренду уже пару лет. Раньше дядя и жил здесь же, на втором этаже этого дома, но мы перебрались в другой домик, когда я к нему переехала.       «Точно, Намджун же просил зайти», — пришлось двинуться туда. В салоне царила атмосфера лени. Приглушённый свет, тёмные стены с досками, на которых красовались фотографии татуировок. Намджун всегда был творческим человеком, хотя по нему и не скажешь. У него лежала душа ко всякого рода затейливым хобби. Я застала его за жеванием водорослей комбу и чтением какой-то книжки, в расслабленной позе на стульчике, с ногами на столе. — О! — заметив меня, сказал он и тут же отложил своё чтиво. — Ты уже свободна? — Да, иду есть, — я бросила сумку на маленький кожаный диванчик у входа, и сама плюхнулась туда же, — пошли вместе?       Намджун вскочил со стульчика и, огибая медицинскую кушетку посреди зала, на которую обычно усаживались клиенты, направился к комоду в углу. — Опять эти модные кафе, в которых ты зависаешь? — он рылся на одной из полок комода. — Там толком и не кормят по-человечески, а я хочу платить за еду, а не за блестяшки на стенах. — Ну пошли! Я тебя угощу, — я вытянула голову, — ты чего там ищешь? — То, зачем тебя позвал. Ты же учишь языки? — Немного учу, а что?       Наконец Намджун достал с полки какую-то карточку и, в три огромных шага преодолев комнату, преподнёс её мне. — Это что? — Посмотри, — кивнул он и уселся рядом, — это на каком языке?       Я уставилась на маленькую карточку, на которой красовалась надпись. Но символы знакомыми не становились, сколько бы я ни всматривалась. Надпись была короткой, и буквы больше походили на каракули ребёнка, пытающегося писать — вот и всё. — Какой-то древний, наверное, — сделала вывод я, — не знаю. А что? — Сначала один, потом второй… — проговорил Намджун, — это, конечно, никакое не совпадение. Просили набить на одно и то же место — вот тут, — он указал пальцем на шею, — справа. Но пришли не вместе, а с интервалом в пару дней. Мне-то что? Я разве и не такую чепуху людям бил? Но эти какие-то странные. Один в белом костюме, другой как на похороны явился — совершенно разные. Никогда бы не сказал, что они знакомы, но есть что-то такое в их лицах, что сразу выдаёт. И они пришли набивать одинаковые тату на одном и том же месте. Подозрительно?       Я пожала плечами и снова взглянула на карточку: — Я могу и докопаться, конечно, только до библиотеки доберусь. Другое дело, сдалось ли оно тебе? — Да нет, ты не понимаешь. Странные они были, эти парни — особенно второй. — Ну и что? Какая тебе разница? — Я почти уверен, что они работают на мафию, — с холодной, мертвенной серьёзностью выдал Намджун.       Я рассмеялась. — Да это, скорее всего, какая-то новая фишка из интернета. У тебя совсем крыша едет с твоей мафией. Ты есть идёшь?       Намджун немного подумал, хмурясь. — Заплатишь, говоришь? — припомнил он. — Да, — я решительно улыбнулась. — Балда, — он закатил глаза, щёлкнул меня по носу и поднялся с дивана. — Младшие сёстры не платят за старших братьев. Пошли, и чтобы больше я этого не слышал. Ты только посмотри, что эта надпись значит, ага? — Ради удовлетворения твоей паранойи, — я тоже встала и отрешённо оглянула пустой салон. — А у тебя сегодня клиентов больше нет? И никакая я тебе не сестра, кстати. Ты себя в зеркало видел?       Намджун махнул рукой. — Я так и знал, что мы куда-нибудь двинем, и сделал большое окно. Если честно, я теряю интерес к этой работе. — И ты ещё удивляешься, что у тебя денег нет… — Цыц, — цокнул он, — я просто почти всё откладываю. — А на что?       Он раздраженно и строго покивал в сторону выхода. Мы вместе покинули здание. Я даже как-то воспрянула духом, впервые оказавшись на улице. Столы и бесконечные подносы в зоне раздачи всё ещё мельтешили перед глазами, но воздух был свеж, и картина медленно таяла в уме. Высоко над всеми нависла белая пелена облаков. Свет сквозь неё казался зеленоватым. — У тебя бывает такое, что смотришь на знакомые места, которые видишь каждый день, а они вдруг кажутся тебе совсем незнакомыми? — задумчиво пробубнила я.       Намджун помычал. — Нет, — выдал он, — я твёрдо стою на ногах. К тому же, я постоянно бдителен. То, о чём ты говоришь, называется эффектом внезапного пробуждения.       «Снова выдуманные термины», — я закатила глаза. — И что же это за эффект? — Так бывает у людей, которые беспробудно работают или учатся, и любую свободную минутку тратят на парение в облаках. Они имеют привычку отключать разум и жить на автопилоте, не видя солнечного света. А потом вдруг «пробуждаются», смотрят вокруг себя и не помнят, кто они и где они. Это и есть эффект внезапного пробуждения. — Врёшь ты всё, — фыркнула я со смешком, — ты это только что сочинил!       Намджун пожал плечами, не отрицая и не соглашаясь. — А что, тебе грустно, малышка Рю? — Думаю, у меня едет крыша со всеми этими поступлениями и подготовками, — я смотрела себе под ноги. — Совсем не знаю, чего хочу. — Просто выбери то, что тебе нравится. — Да в том-то и дело, что я не знаю, что мне нравится, — нахмурилась я, — как я могу выбрать, если я не знаю, из чего выбирать?       «Ничего он не понимает». Меня злило, что он не мог понять. Он думал, что скажет «это легко», и всё в самом деле станет легче. Но, по правде, эти слова только запутывают ещё больше. Ты как не знал, так и не знаешь, что делать; и из-за того, что тебе твердят «это легко», чувствуешь себя ещё глупее. Если это так легко, почему же я не могу разобраться? Да потому что это ни капельки не легко — вот почему! Это же не дважды два — решить, чему посвятить целую жизнь. Минувшей зимой закончился мой последний учебный год в школе, а в марте все одноклассники поступили в университеты. Я же решила взять год на раздумья, и дядя меня поддержал… но не успела я зевнуть, как на дворе уже август. Оставалось всего полгода, а из меня всё ещё не могли вытрясти ответ. — Тогда ничего не выбирай, дай себе время подумать, — пожал плечами Намджун, — ты слишком паникуешь. Никто от тебя ничего не требует, куда ты спешишь? — Никто не требует, — тихо проговорила я, — но все ожидают. — Кто «все»? — Да хоть ты! — Я ничего не ожидаю от тебя, я просто верю в тебя. — Это одно и то же.       Он сварливо вздохнул. — Допустим, — сдался он, — ну и что? Ожидать может кто угодно и что угодно — это не значит, что ты должна соответствовать.       Мы свернули с широкой пешеходной улицы и двинулись переулками. — Но я хочу соответствовать, хотя бы из благодарности… дяде, тебе. Нам сюда, — я указала на небольшое кафе с голубой неоновой вывеской.       Намджун такие милые места не любил. Он говорил, что чувствует себя в них каким-то неподобающим. И он действительно был таковым: в своих широченных чёрных штанах-карго и такой же футболке почти без рукавов, в чёрной шапочке на макушке. Но я всё равно иногда таскала его с собой по «модным» кафе, потому что есть в одиночестве мне было тоскливо, да и его общество я всё-таки очень жаловала, пусть никогда бы и не призналась в этом ему. Он на мои местечки ворчал, но ворчал не по-настоящему. Стоило только нам выбрать столик у окна, усесться и немного покопаться в меню, как рядом возникла улыбчивая официантка. Меня она уже знала: я здесь иногда бывала. — Мне куриный рамён и френч-пресс, пожалуйста, — заказала я то же, что и всегда.       Намджун взял себе сэндвич с тунцом и американо — по его понятиям это и не еда толком, а так, «западные штучки». Ещё он не любил сидеть друг напротив друга, потому что так возникала «конфронтация», и мы почти всегда сидели рядом. Бросив в сторону сумку, я скатилась на кушетке и выдохнула жар улицы в прохладное пространство зала. Наверное, с меня шёл пар. Когда официантка, черкнув в блокноте ручкой, удалилась, он вернулся к нашей теме: — Знаешь, меня восхищает твоё чувство долга, хоть я и понимаю, что оно в тебе проснулось из-за всех твоих обстоятельств… но тебе нужно научиться распускать пояс. Видит бог, ты затянула его слишком туго. Перестань так суетиться. Мне кажется, господина Хо это беспокоит. Меня и самого уже беспокоит, в какие крайности ты ударяешься. — Да ну. Дядю? — охнула я, выпрямляясь обратно. — Он так сказал? Чем я его беспокою? Тем, что не могу выбрать университет? — Нет, — помрачнел Намджун; ему, наверное, уже набило оскомину слово «университет», и он такой был не один, — тем, что не живёшь по-человечески. Ты сама оплачиваешь своих репетиторов, сама копишь на университет и сама покупаешь себе еду, одежду. И ты совершенно не видишь жизни. Проси его о помощи, дай ему почувствовать, что он твой опекун, а не арендодатель.       Я помычала в сомнениях. — Это он тебе сам сказал? — Нет, — Намджун тоже откинулся на нашей бархатной сиреневой кушетке, на которой его угрюмый профиль выглядел несколько комично, — я просто догадался. — Но дядя и так во многом мне помог. Он нашёл репетиторов, дал подработку в своём кафе, и я у него живу. — В том-то и дело, что это нормально. Тебе же восемнадцать! И тебе ужасно, ужасно скучно. Позволь господину Хо помочь тебе. Если сейчас потратишь всё время на то, чтобы загонять себя, молодость пройдёт мимо. — Но дядя не отец мне. Он приютил меня вынужденно. — Да ну и что? — плюнул Намджун. — Успокойся, я тебя умоляю. — Ты не понимаешь, — надавила я, — это не родительский дом, куда всегда можно вернуться. Это дом доброго родственника, который помог, приютил, накормил, но который… я не знаю — не родитель мне, вот и всё. — Неужели ты правда так думаешь? После четырёх лет совместной жизни? — Нет, дядя, безусловно, — семья. Я не знаю, что буду без него делать, без него я никто и звать меня никак. Без него у меня нет своего островка земли, нет корней, и я бездомная. Но в то же время я чувствую, что за это надо платить. Что это не просто так, не должное. Тебе не понять!       Намджун покосился на меня с кислым сочувствием. — Когда случилась вся эта трагедия, — заговорил он, — тебя же должен был забрать другой из братьев… как его зовут? Тот, который в деревне с женой и оравой детей. — Шин Хонсок, — сказала я, — дядя сейчас у него в гостях. — Вот, — кивнул он, — но господин Хо настоял на том, чтобы самому стать опекуном. Если бы он так не хотел с тобой нянчиться, мог бы просто сидеть в стороне и помалкивать, когда всё это решалось. — Всё равно, — скривилась я, — не знаю, как объяснить, но в чужом доме, как бы там ни были тебе рады, не покидает чувство, что ты надоедливый прицеп, о котором приходится заботиться.       Намджун поджал губы, но отрицать не стал. — Должно быть, так и есть, — он пожал плечами, соглашаясь, — но что поделать? Поэтому я и говорю, что понимаю, откуда ноги растут у твоего чувства долга. Но оно тебя обманывает. Не верь этим страхам. Дай себе передышку, малышка Рю. Разве тебе не грустно вот так?       Я шмыгнула носом. — Наверное, грустно. — Сделай всё возможное, чтобы тебе не было грустно. Если есть шанс повеселиться, иной раз даже вместо своих бесконечных дел, используй его. Идёт? — И что мне делать? — надула губы я. — Как мне «веселиться»? — Для начала, разгрузи себя немного, — хмыкнул Намджун. — Попроси его оплатить твоих репетиторов. Вот увидишь, он будет счастлив. Тогда ты сможешь меньше работать и чаще гулять. Хватит уже быть такой святошей-ботаничкой. Живи на полную катушку. Заведи парня, к примеру, перестань трусить с ними разговаривать и молча воздыхать по ним издалека.       Нам принесли наши заказы, и мы приступили к еде. Половину своего ароматного горячего рамёна я уплела за напряжёнными раздумьями. Я понятия не имела, как необходимо жить на полную катушку. Путешествовать? Я понятия не имела, как организовывать путешествия. Разговаривать с парнями? Я понятия не имела, как с ними разговаривать. Все вокруг, по моим ощущениям, обладали неким даром в этой области, а я была им обделена. — Хорошо, я попытаюсь, — пробубнила я, — а что по поводу университета?       Намджун уставился на меня, глупо моргая, и спросил: — А что по поводу него? — и откусил от сэндвича. — Ну… что мне делать дальше?       Он прыснул, прикрыв набитый рот, и только когда прожевал, сказал: — Откуда мне знать? Я, конечно, очень умный, но не собираюсь принимать за тебя все важные решения, — он покачал головой. — Присмотрись уже к одному из кучи своих вариантов — и вперёд. — Ты не понимаешь, — вздохнула я, — любишь ты всё упрощать. — Это ты всё усложняешь.       Может, он и был прав. Но легче от этого не становилось. Мне не хотелось обучаться ремеслу, которому я по итогу не посвящу жизнь и которое не вызовет у меня в глубине души никакого интереса. При этом я слишком привыкла учиться, получать хорошие оценки, нравиться преподавателям… если не в университет, то куда вообще? Время беспощадно двигалось вперёд, и необходимость что-либо предпринять возрастала с каждым днём. — Найди себе мальчика, — ещё раз уверенно посоветовал Намджун, — или какое-нибудь хобби. Прекрати так много думать, а то башка распухнет. — Кто бы говорил, — фыркнула я. — Я умный, а ты глупая, Рюджин, а это большая разница, — сказал он, вертя своим сэндвичем и косясь на меня с ехидной улыбкой. — Когда глупенькие стараются думать, может не ахти что получиться на выходе. — Шёл бы ты куда подальше, — я улыбнулась в ответ, — слишком много умничаешь для татуировщика. — Я бы не стал связывать ум и профессию, сестрёнка. Они далеко не всегда пересекаются. Можно быть как умным татуировщиком, так и тупым юристом. — Как ты мне надоел! Никакая я тебе не сестрёнка.       Разговор, казалось бы, пришёл к логическому завершению, но легче почему-то не стало. Такое же послевкусие оставалось и от задушевных разговоров с дядей. Эти два человека, коих я считала самыми умными людьми на свете, ничего не могли поделать с моей проблемой, потому что, по их представлениям, никакой проблемы и не существовало вовсе.       Иногда я подходила к ним с каким-нибудь откровением, и они смотрели на меня с такими глупыми, такими пустыми лицами! А потом вдруг выдавали: «Просто старайся — и всё получится». Какое разочарование! Если бы мне нужна была такая чепуха, я могла бы почитать и глупые сайты в интернете. Там такого полным-полно. И дело даже не в том, что они не знали, как мне поступить — конечно, они и не обязаны были знать; дело в том, что для них мои переживания звучали как детский лепет. «Ты думаешь о каких-то глупостях», — они не произносили этого вслух, но я читала это в их лицах. Серьёзнейшие тайны, которыми я делилась, превращались в глупую болтовню. Всё это создавало ощущение пропасти, через которую невозможно перекрикиваться. И хотя мы каждый раз отшучивались, она продолжала расти — пропасть непонимания. — Однажды почти все из моего отряда, — заговорил Намджун, рассматривая остаток своего сэндвича, — словили гистаминное отравление. Тогда нам завезли тунца на всё подразделение. Это было страшное и в то же время смешное зрелище. Здоровые ребята плакали, как дети. Всех рвало, у всех диарея, некоторых высыпало. Они всерьёз там готовились умирать. А я этого тунца не ел, — и он закинул в рот последний кусок.       Вот так история для аппетита. — Это в армии?       Намджун покивал, жуя. — А как же их лечили?       Дожевав и запив всё дело своим кофе, он сказал: — Да никак, сами выздоровели. Нам там какие-то таблетки прописали для профилактики, вот и всё. — Этот тунец отравленный был?       Намджун пожал плечами. — Как-то его неправильно хранили, кажется. Конечно, тем, кто это дело поставлял, хорошенько наваляли. Не повезло им со своим тухлым тунцом именно нашему подразделению попасться. У нас подполковник был страшным человеком. Но какие только слухи не ползали… вплоть до того, что это атака северян. Вакханалия была, ужас, — вопреки своим словам он хихикнул. — Я бы тоже в армии послужила, — выдала я.       Намджун покачал головой: — Что ты городишь? — Там интересно, если судить по твоим рассказам. — Интересно всё это вспоминать, как стародавнюю сказку, а не проживать в настоящем времени. Обратно бы я туда ни за какие коврижки… — И всё равно я бы послужила, — гордо хмыкнула я и приступила к своему френч-прессу.       Намджун со стороны наблюдал, как я деловито попиваю кофе. — И почему? — спросил он. — Почему что? — Почему ты бы послужила?       Я помычала, размышляя. — Это поощряется государством, это почётно, это прививает некоторые полезные качества.       Намджун цокнул. — Ты описываешь картинку, Рюджин. Блестящую цацку, которую хочешь заполучить себе. А ты подумай не о картинке, а о реальных двух годах, которые потратишь в никуда, обзаводясь навыками, которые тебе, вероятнее всего, никогда не пригодятся. Время там тянется медленно, как в тюрьме. И что это за качества, о которых ты говоришь? Не существует таких мест, в которые можно просто попасть, и они «привьют» тебе какие-то качества. Свои качества в себе каждый вытачивает самостоятельно. В моём подразделении некоторые парни толстели или лишались зубов, потому что никогда их не чистили. Приличные превращались в неприличных. Некурящие становились курящими. Но по большей части все просто расчищали дороги от снега, чистили картошку, красили бордюры и проходили учения — какими пришли, такими и вышли. Если хочешь обзавестись какими-то качествами и думаешь, что армия вручит их тебе на блюдце, то ты глубоко заблуждаешься. — Но армия может помочь, — настояла я.       Он покачал головой. — Хочешь изменений — начни с себя. Перестань думать о каких-то мифических шпаргалках, которые сами собой всё изменят к лучшему. «Перееду в другой город». «Поднакоплю денег и куплю дом». «Устроюсь на хорошую работу». Это отложенная жизнь, она не бывает счастливой — никогда. Начинать нужно с себя: переставлять приоритеты, менять привычки и образ повседневной жизни — это сложно, но только так это работает. Полезные качества… вот это глупость! — Я просто сказала, что хотела бы отслужить в армии, а ты завёл шарманку, — фыркнула я. — А может, мне и хочется почистить картошку, покрасить бордюры и расчистить дорогу от снега? — Тебе хочется поощрений, почёта и халявных «полезных качеств», — отрезал он, довольно улыбаясь.       Я допивала кофе в тишине, отвернувшись, но прежде смерив его холодным взглядом, который только пуще его повеселил. Мне не нравилось, что я не умела толком выражать мысли. Мои речи звучали глупо и смешно в сравнении с тем, что я на самом деле хотела выразить, и он давил меня, как вошь между ногтями. А в армии я, может быть, и правда отслужила бы — думалось мне. Меня завораживал вид оружия. Идея просыпаться и засыпать ровно в одно и то же время и регулярно выходить на построения тоже выглядела заманчиво. А ещё мне нравилось представлять себя в военной форме. Но если так подумать, это и правда походит всего лишь на красивую картинку. Чёрт подери этого Ким Намджуна с его правдой! Некоторым нравится рисовать картинки — что с того?       Выйдя из кафе, мы убили добрые пару часов на бессмысленные шатания по кварталам. Намджун указывал пальцем, куда надо свернуть, и я безропотно следовала за ним. Никто ничего не говорил. Я была не против, потому что мне отчаянно не хотелось возвращаться домой. Намджун купил у немощной нищей старушки с нашего района, торговавшей на улице хоппанами, треть её добра и вручил всё мне. Он был у этой бабушки постоянным покупателем, но купленные товары сбагривал. Ким Намджун не любил сладкую фасоль. Иногда, когда ему доводилось бывать в окрестностях, я находила хоппаны даже в своём в почтовом ящике, и меня это ужасно раздражало. — Я не съем столько, давай просто их выбросим, — хныкала я и в тот день. — Так нельзя, она их сама готовила. Ешь. — Сам ешь! — У меня аллергия на фасоль.       Никогда прежде я ничего про это не слышала. Более того, я была уверена, что на прошлый дядин день рождения он ел фасолевый суп. А ещё, что он упоминал: бобы он не любит только в виде сладкой пасты, и в солёном виде готов уплетать их за милую душу. Спустя два хоппана я опять пожаловалась, что их слишком много, чтобы есть просто так. Мне к ним докупили кофе, и тогда уж пришлось умолкнуть. — Мне надо учить уроки, — заключила я в конце концов, пока мы прогуливались по горному парку. — Хорошо, давай возвращаться.       Дневная духота уже испарилась, когда я оказалась рядом с нашим с дядей домом. Мы жили в чистеньком двухэтажном коробе, где в моей комнате на втором этаже был балкон с видом на улочку. Когда я только переехала в Сеул, дядя повёл меня по району, и мы вместе выбрали, где будем жить. Целый день мы бродили от домика к домику, и в пять вечера я неохотно сказала «этот вполне ничего», просто чтобы перестать мучить риелтора и своего беспокойного опекуна. Оба они вздохнули с тайным облегчением, но, опомнившись, стали волнительно переспрашивать, уверена ли я. Пришлось неумело изображать восторг.       Да, поначалу это было притворством. Но постепенно я привыкла и прониклась к дому трепетной нежностью… впрочем, я стала осознавать её за собой только теперь. В гостиной на первом этаже обыкновенно всегда горел свет и были открыты раздвижные двери, выходившие на крыльцо, во внутренний дворик. Дядя, когда бывал дома, часто надевал свои огромные очки, закуривал ужасно крепкие сигареты и часами сидел там за журнальным столиком, решая кроссворды. Или же он пропадал в кабинете на втором этаже, в конце коридора, за бесконечной работой. К вечеру мошкара слеталась вокруг включённой лампы, и он зажигал благовония. В остальном его присутствие никак нельзя было обнаружить. Из комнат, где он бывал, не исходило ни звука. Даже когда он готовил, он умудрялся делать это почти бесшумно, но я всё равно ощущала его неслышные передвижения по дому, как если бы слилась со стенами органами чувств. Когда он шёл спать, я с ворчливым вздохом покидала спальню, обходила дом и выключала везде свет. Кухня, гостиная, кабинет — всё погружалось во тьму по мановению моей руки. К утру дядя просыпался и даже не замечал разницы. По утрам я выходила раньше него, так что по возвращении в полдень опять заставала свет во всех комнатах. Молчаливый рейд повторялся. Дядя приходил вечером и снова ничего не замечал. Это была тихая гармония, соблюдавшаяся мною с безмолвным бдением.       Когда я переступила порог в тот день, на улицах уже начинались золотые часы, и изнутри дом вовсю погружался в сумрак. Свет не горел ни в одной комнате. Я прошлась глазами по блеклым помещениям, и на душе поселилось некое тёмное чувство. Оно было мне знакомо. Как-то раз, когда мне было лет шесть, после полудня я проснулась вот так в квартире, и никого не оказалось дома. Был выходной, день фестиваля, и уже темнело. Я стала в панике бегать из комнаты в комнату и звать маму. Вечером мы должны были пойти на фестиваль все вместе. Очевидно, родители решили уйти без меня! — я упала на колени на кафельный пол перед самой входной дверью и расплакалась. Спустя время стали грохотать фейерверки. Родители явились чуть погодя, оба белые, как полотно. Моему младшему брату, тогда ещё совсем малышу, стало плохо, и им пришлось срочно уехать в больницу. Они отсутствовали всего минут двадцать. Выяснилось, что брат отравился, в больнице ему помогли, и теперь он спал. Меня приласкали и напоили тёплым шелковичным молоком.       Глядя на безмолвную гостиную, медленно погружавшуюся во тьму, на пустой журнальный стол и закрытую книгу кроссвордов, я отчего-то на миг ощутила себя той самой маленькой девочкой, бегавшей из комнаты в комнату с колотящимся сердцем и дрожащим голосом звавшей маму. Это внезапное воспоминание показалось вздорным и в то же время странно встревожило. Я поднялась наверх, зашла в свою комнату и на полную открыла раздвижное окно на балкон. Штору тут же побеспокоил тёплый вечерний сквозняк. Балкончик у меня был совсем крошечный — только вылезти на него и усесться одному человеку, свесив ноги через балясины. Я бросила сумку на кровать и включила маленький светильник на столе. По привычке достала всё содержимое из карманов своего огромного кремового кардигана и вывалила на стол. Бумажные стикеры с заказами напитков, блокнотик и мини-ручка, карамельная конфета и фантик из-под другой, уже съеденной, моя синяя заколка для волос, несколько смятых чеков из мест, в которых я сегодня ела, и маленькая карточка с надписью на неизвестном языке, которую вручил Ким Намджун.       Я схватила карточку безо всякого интереса и отправилась к дяде в кабинет с намерением покопаться в его литературе. Включила там свет, оглянула книжные полки. На столе был безупречный порядок: в пустой подставке для документов не лежало ни листика, чистая стеклянная пепельница была непривычно пустой, на спинке стула не висели ничьи пиджаки. Моё дурное предчувствие усилилось. Я подошла к столу напротив двери, уселась за него и принялась рассматривать надпись на неизвестном языке. «Вот бы уметь всякими глупостями интересоваться так же, как этот дуралей». В своей очаровательной манере Ким Намджун старался меня отвлечь. Набил меня хоппанами по самое не хочу. Я оглянулась по сторонам и осмотрела пустой дядин кабинет, и сердце оплела удушающая тревога. «Неужели вся жизнь пройдёт вот так, в этой самой тишине? — к собственному ужасу, я почувствовала гул сердцебиения. — Дядя, когда же ты домой? Что мне делать?» Я торопливо вышла и бросилась в свою комнату, намеренно не выключив за собой свет.       Возможно, Ким Намджун был прав, и дурочке вроде меня не пристало забивать голову лишними мыслями. Но он же врал. Как-то раз я подслушала их пьяный разговор с дядей, и этот врунишка хрипел, что его пугает, какая я умная для своих лет, как он восхищён моей расторопностью и разносторонностью, и вообще, что я ангел во плоти, и всё такое. «У меня в её годы совсем не было мозгов, — заплетающимся языком бормотал он, — страшно подумать, что будет дальше». Вот уж где он попал в точку — страшно. В особенности потому, что я, откровенно говоря, не разделяла его лестного мнения на свой счёт.       Я переоделась в батистовую пижаму из майки и шорт и ещё раз брезгливо рассмотрела себя в зеркале: мелкое создание с кривоватыми ногами и излишне густыми прямыми волосами чуть ниже плеч, собранными в пышный низкий хвост. Нет, сегодня определённо был не день моего сияния. Я вернулась к столу и уселась за учёбу, и та тоже шла туго: в одном из часто повторявшихся иероглифов я каждый раз в неправильной последовательности записала ключи. Проклятые китайцы с их проклятой письменностью. Пришлось писать всё сначала, но во второй раз текст дался и того хуже. Я незаметно для себя стала отвлекаться. На глаза попалась фотография в жёлтой рамке, на которой мы с дядей смеялись на фоне парка аттракционов.       Это был мой первый день в Сеуле четыре года назад. Тогда все события были ещё свежими. На душе ещё не улеглось, что теперь так всё и будет, что всё это по-настоящему. Женщина, мужчина, мальчик девяти лет — перевернувшаяся в озере лодка. Ночью, как раз накануне того похода в парк аттракционов я выплакала все глаза. Дядя Шин Хонсок, тот, что из деревни, и его жена за стенкой всё слышали. Кто-то из их детей тоже заплакал — скорее всего, это была Лин, моя милая малышка, их старшая дочь. На следующий день меня с чемоданами посадили на поезд, шедший до Сеульского вокзала. Было невыносимо жарко, совсем как теперь, и улицы тонули в оглушительном стрекоте цикад. Дядя захотел показать мне парк, и я согласилась. В голове у меня вертелись жуткие вещи, огромные металлические тела аттракционов казались несуразными. «Я всё равно должна была утонуть в той лодке с родителями и братом», — мысль сопровождало недоумение, знакомое недоумение от того, где я нахожусь и чем занимаюсь. Почему именно в такие минуты откуда-то всегда играет весёлая поп-песенка? Всё знаменовалось страшным приговором — так теперь будет всегда, всегда. Примерно об этом я размышляла как раз тогда, когда вспышка фотоаппарата ослепила моё смеющееся лицо. Эта фотография, счастливая фотография — лгала.       Однако теперь, уже издалека я оборачивалась назад и видела, что это был символ удивительно хорошего начала. Ненавистная ошибка судьбы постепенно превратилась в счастливую случайность, которая сохранила мне жизнь. Потому я и хранила фотографию на видном месте, хотя совсем не нравилась себе на ней. Она была напоминанием: то, что кажется трагедией, иногда может обернуться счастливой случайностью, надо просто переждать и перетерпеть. И пусть то древнее недоумение всё ещё временами возвращалось, холодной тенью касаясь сердца, я старалась отмахиваться от него — вот так же, как теперь. У меня был кто-то, было что-то. Это было самое главное.