Маленькие люди

      Свою последнюю смену в дядином кафе я провела в какой-то глубокой задумчивости, почти никого и ничего перед собой не видя. Одноглазый Ота вернулся из отпуска, и меня не упрятали на весь день на мойку, как собирались изначально, но работы всё равно было невпроворот. Я металась между баром и столами, то разнося заказы, то готовя напитки, и получала благодарности за «спасение жизни» от бариста и официантов; как ни странно, это придавало бодрости. Думаю, никто не станет спорить, что даже самое ненавистное дело становится приятным, когда знаешь, что занимаешься им в последний раз.       День подходил к концу, и меня обуревало воодушевление. Воспоминания возвращали к самому началу — туда, где в полумгле тесной комнаты родилась легенда. Теперь же дело близилось к развязке, а я всё ещё прогоняла в голове каждую строчку. Если вам когда-либо приходилось выступать на сцене, вам отлично знакомо это чувство. Неважно, осталась ли у тебя всего пара реплик — в выступлении, под внимательным наблюдением чьих-то глаз, даже в самую последнюю секунду ещё не поздно всё испортить.       «А если он не разрешит?»       Это было две недели назад. Мы тогда как раз вернулись с почты, где вместе с Ким Тэхёном отправили письмо его братьям. Он здорово волновался, и я тоже, хотя и по иной причине. Тэхён в любой момент мог взглянуть на письмо напоследок и обнаружить моё преступление. А потому я с опаской поглядывала на конверт, который он целую вечность вертел в своих пальцах. В конце концов, к моему величайшему облегчению, он всё-таки решился. Мы бросили письмо в ящик, взялись за руки и поплелись обратно в машину, где Чимин и Чонгук ждали, чтобы вернуться в Скворечник всем вместе. Там-то всё и началось.       «Тогда придётся ставить ультиматум», — отвечал Тэхён.       Когда мой рабочий день всё-таки подошёл к концу, старший бариста Бан Суян попросил помочь ему разобрать что-то на складе. Мы прошли к холодильникам, и он стал возиться в одном из них среди коробок с пирожными, печеньями и пончиками. Он всё приговаривал: «Где же оно, чёрт побери?» — и поглядывал на свои наручные часы. «Да что ты ищешь?» — нетерпеливо спрашивала я то и дело. Но он отмахивался со словами «сейчас, сейчас» и продолжал копаться в холодильнике. Я спросила, нужно ли перенести какие-то пирожные из морозилки в дефрост, но ответа не получила. Тогда я спросила, нужно ли отправить что-то на списание, но и этот вопрос улетел в никуда. В конце концов я стала раздражаться, и тогда усатый бариста, в последний раз взглянув на часы, вдруг воскликнул: «Ой, забыл, это же не здесь!» — и торопливым шагом направился в комнату для персонала, призывая меня идти следом. К этому моменту я разозлилась окончательно и ворчала ему в спину что-то о неуважении чужого времени. Но тут мы добрались до погружённого в темноту стафф-рума, посреди которого стояли несколько человек, и дядя торжественно объявил: — С увольнением!       Его лицо озарял блик свеч, водружённых на торт, который он держал в руках. Кое-кто из поваров тоже подтянулся, даже свободные официанты поприсутствовали. Свеч было девять — столько месяцев я проработала у дяди. Я прикрыла рот ладонью и прошла вперёд. — Провожание с почестями?.. Не думала, что мне его устроят! — Ты его заслужила, — улыбался дядя, — задуешь свечи?       Я подлетела к торту и дунула по свечам. На короткий миг в комнате воцарилась кромешная тьма, но Бан Суян тут же включил свет. Отовсюду доносились добрые слова. — Это же мой любимый, — сказала я, рассматривая орехово-шоколадный торт. — Намджун помог определиться с выбором, — ответил дядя, — я буду скучать без тебя здесь, палочка-выручалочка.       Почему-то улыбка стала даваться мне тяжелее. Я снова опустила глаза к кондитерскому изделию, на котором уже плакали восковыми слезами отгоревшие своё праздничные свечи, и очередное воспоминание вспыхнуло перед глазами. Мы тогда находились в его тесной комнате. Свет был выключен, но фонарный блик пробивался через окно.       «Пригрози, что сбежишь, — медленно, как всегда, проговорил Тэхён, — он может запретить тебе переехать и уволиться, но не может следить за тобой без передыху. А значит, ты можешь сбежать в любой момент. Это должно напугать его — пригрози ему побегом неизвестно куда». Так мы условились. Я даже готовила речь. Но она не понадобилась, потому что дядя ни о чём не догадался. Он поверил во всю эту байку так охотно, что мне стало жаль его. Рано или поздно правда всё равно вскрылась бы, и тогда, я была в этом уверена, я навсегда потеряла бы дядю.       В ту ночь, когда мы всё это задумали, мы стали спорить на улице у моего дома, один перекрикивая другого, пока в окне на втором этаже моего дома не загорелся свет. Мы с Тэхёном отвлеклись на него всего на секунду и продолжили перепалку. В качестве темы был взят совсем недавний конфликт относительно несовместимости наших миров. Спустя минуту из-за входной двери высунулся дядя. — Что происходит? — спросил он. — Ничего, — ответила я, круто отворачиваясь от Тэхёна, — я уже иду домой. — Я думаю, уже поздно, Тэхён, — сказал дядя, — что бы это ни было, вы можете поговорить об этом при свете дня, в более подходящей обстановке… и когда не будете такими уставшими.       Я спряталась за дядиной спиной и развернулась напоследок. Тогда, в тусклом красноватом свете ночной улицы мы встретились взглядами: в момент наивысшего взаимопонимания, какое только могут испытывать люди, не произносящие ни слова и находящиеся в нескольких метрах друг от друга. Наконец мы с дядей развернулись и зашли в дом. За моей спиной захлопнулась дверь. — Что стряслось? — озадаченно спрашивал он. — Вы поссорились? — Если коротко, то да, — вяло ответила я. — Но давай не сейчас, ладно? Я очень устала. — Должен же я знать, что случилось, — в его голосе засквозили беспокойство и подозрение. — Я просто разочарована, вот и всё, — я скинула с себя ботинки и двинулась в сторону лестницы. — Почему? — не унимался дядя. — Что он сделал?       Его вопросы так и повисли в воздухе. Даже спустя время ощущалось их немое присутствие. Я поднималась на второй этаж, еле волоча ноги, когда дядя растерянно пробубнил: — Только недавно же ты говорила о большой любви… о бабочках своих, о цветках и прочей чепухе. — Давай просто сделаем вид, что этого недоразумения никогда не было. Тебе не будет сложно оказать мне такую услугу? А ещё, может, простить меня за всё случившееся.       Я развернулась к нему. «А ещё за то, что происходит сейчас… и за то, что случится в будущем». Я старалась утешать себя, что так он лишался излишнего беспокойства и оставался в безопасности. Неведение для него было лучше, чем тревога и попытки сунуть руку в этот улей. Любое намерение хотя бы пальцем коснуться кого-то из Скворечника могло привести прямиком к Многорукому Дэнни, а этого я не могла допустить.       Сначала дядино лицо выразило глубочайшее потрясение, но постепенно оно сменилось кое-чем другим, именно тем, что мне было нужно… облегчением. — Конечно, — ответил он, — хорошо, но…       Это «но» я встретила в напряжении. — Может, вы ещё помиритесь. — Нет, — твёрдо оборвала я и теперь уж совсем решительно побрела в свою комнату.       За закрытой дверью гулкий набат сердцебиения показался особенно громогласным. Это было так нелепо, что становилось страшно. Не сошёл ли этот поезд с рельсов? Я растёрла ладонью горячее лицо. А затем достала телефон и отправила сообщение, содержащее один только символ галочки — оно было мгновенно прочитано адресатом. В ответ я получила короткое, но многообещающее: «Увидимся через две недели».       С тех самых пор всё пошло как по маслу. Ким Тэхён исчез из моей жизни, и дядя заметно успокоился. Я целую неделю вела себя тихо, никуда не исчезала и работала больше обычного — ни на секунду не пропадала у него из виду. Был ещё один случай, сыгравший мне на руку: как-то раз на работе я уронила тяжеленную коробку себе на стопу, и на глаза набежали слёзы: не то от боли, не то от обиды на собственную неуклюжесть. Так получилось, что именно в этот момент дядя заглянул на склад и обнаружил меня в слезах. Конечно, ситуацию он тут же истолковал неверно, подскочил ко мне и стал полушёпотом пытаться вытрясти, что же случилось между мной и моим дружком-бандитом. Я со всей честностью обвинила в слезах коробку, но он мне не поверил. — Сначала вы с ним не разлей вода, а тут вдруг ты о нём не хочешь слышать. Должны же быть причины у такой внезапной ссоры. — Да мы в последнее время только и делали, что ссорились… — фыркнула я, возвращаясь к возне с коробкой, — не хочу говорить об этом.       Актриса, честное слово.       Спустя неделю я решилась пустить в ход остальную часть плана. Сначала объявила, что намерена снять отдельную комнату и пустить на это часть своих сбережений на университет, которые потом планировала восполнить подработкой. Тогда я всё ещё подозревала, что мне придётся прибегнуть к шантажу. «Сейчас он, конечно, раскусит меня, — я была в этом почти уверена, — и тогда придётся поставить его перед выбором: либо отпусти меня, либо однажды я сбегу». В этом случае весь тот спектакль, который мы с Ким Тэхёном так старательно разыгрывали, оказался бы бесполезным.       Но дядя и на этот раз ничего не заподозрил. Он был обеспокоен только тем, что я окончательно раздумала поступать, и даже предложил помочь мне с оплатой комнаты, чтобы мне не пришлось тратить сбережения. Но я разубедила его и пообещала, что оставлю в покое деньги на университет, как только найду новую работу.       Новая работа, конечно, тоже была частью легенды. Не знаю, помните ли вы тот косплейный магазин, где ребята раздобыли мне парик для единственного дела, в котором мне довелось поучаствовать. В этом магазине посменно работали две продавщицы, вместе с тем они и владели этим местечком, Сонха и Юнха.       Они любезно дали согласие на участие. Поэтому двумя днями ранее я сообщила дяде радостную новость о том, что прошла собеседование на новую работу. Мы даже вместе ходили взглянуть на косплейный магазин. Я помню, после мы заскочили в забегаловку с хорошими бургерами, такими, которые огромных размеров и с настоящими котлетами внутри. Я воодушевлённо рассказывала в перерывах между жеванием, а дядя только слушал и время от времени задавал вопросы. Это было суровое испытание на прочность. Чем больше я говорила, тем больше вываливала странной чепухи, но замолчать отчего-то боялась. Тишина, мне верилось, обещала непременно обнаружить обман. — Они вечно устраивают всякие мероприятия и костюмные вечеринки, — торопливо говорила я, — и зарплата очень неплохая, ещё страховка у стоматолога включает в себя даже чистку, брекеты, импланты. Представляешь? Это же дорогущая вещь. Как только выйду на работу, в первую очередь побегу к зубнику. Мне даже жаль, что у меня все зубы на месте. Поставила бы себе импланты за их счёт. Может, хотя бы поставить брекеты? Страховка может покрыть даже всякие разноцветные, прозрачные, разных форм — красивые, одним словом. А они ужасно дорогие. Как думаешь, мне нужны брекеты? — и я показала дяде свои зубы. — Брекеты носят год, если не больше, — ответил он, — так что если вдруг ты захочешь уволиться, придётся платить за них уже самой. К тому же, они тебе не нужны. — Не думаю, что захочу уволиться, — объявила я, возвращаясь к бургеру, — это место — рай на земле. — Ты точно так же говорила о моём кафе, когда в него устраивалась.       Я мгновенно помрачнела. — Твои слова не прибавляют аппетиту. — Я просто понять не могу, на кой сдалось так торопиться? За какую-то жалкую неделю ты успела найти себе новую комнату, новую работу…       «Ну вот, он начинает думать», — всякий раз, когда он подавал голос, что-то в животе противно шевелилось. У меня потели ладони. — Скоро я сделаю ещё новую стрижку, — перебила я. — … вот зачем?       Это была решающая секунда. Прежде я всегда делилась мыслями, в особенности о том, что было для меня важно. О чём могла думать эта Шин Рюджин, вздумавшая съехать и устроиться на работу в косплейный магазин? Ничего не шло в голову; скорее, дядя был прав, и что-то в этой затее было нечисто. «А вообще… разве она думала бы не о том же, о чём я думаю на самом деле?» — Помнишь тот ваш разговор с Намджуном, который я подслушала? — наконец заговорила я. — О твоём переезде в деревню. — Конечно, помню.       Мне тоже хорошо запомнилось это чувство. Первобытный страх, такой, какой испытывают дети, когда остаются одни дома. — Я же даже плакала, — прошелестела я, глядя в стол. — Не ожидала, что буду плакать о таких глупостях. Как бы это сказать? Я застряла на месте не потому, что не могу выбрать университет. А потому что слишком боюсь сделать этот шаг — туда, в тот туман.       Он ничего не говорил. Пришлось продолжить. — Я смотрю вокруг и вижу, что никто не сидит сложа руки. Все куда-то идут, и все торопятся. А я только смутно раздумываю о том, куда бы пойти. Вообще-то, правда в том, что мне никуда идти не хочется. Но и остаться… остаться я тоже не могу. Мир, который никогда не меняется, рискует превратиться в клетку. Я не хочу провести в ней остаток жизни, даже если в ней так хорошо, как мне с хорошо с вами.       Это была правда. — Надо шагать в туман, — сбивчиво, хотя и небыстро пробормотала я, — надо бродить по жизни — того глядишь, на что-нибудь и наткнусь. Когда корабль отходит от берега, начинает немного укачивать, но по-другому море не переплыть. И я это поняла… благодаря ему, Ким Тэхёну, — голос предательски дрогнул; дядин пристальный взгляд странно заблестел; я поспешила добавить, — его беда только в том, что он оказался неподходящим человеком. Но теперь он и не нужен мне, я сама могу со всем справиться.       А вот это уже была ложь. — Поэтому я так спешу, — заключила я. — Если всё вернётся в старое русло, уверена, я уже не смогу шагать ни в какие туманы и выходить ни в какие моря. Придётся тебе тащить меня на себе до конца жизни, останусь навсегда дома. Вряд ли ты бы этого сам хотел.       Мы встретились взглядами. Его лицо выражало странную, неприсущую ему строгость. Торжество несогласия тенью пролегло на его лице; угольные глаза сверкали. Редко мне доводилось видеть этого незлобивого человека таким суровым. Но что-то как раз в этой суровости предавало мне мужества. — Не навсегда, — после паузы возразил дядя. — Я буду с тобой откровенен, Рюджин, хотя я этого боюсь, потому что ты в хрупком возрасте. Но ты, по-моему, испугалась… что вы с ним друг другу не подошли. Вы друг другу не подошли, потому что ты рядом с ним — маленьким взрослым, живущим в одиночестве и независимости — вот такая восемнадцатилетняя. Тебе кажется, раз не вышло, значит, ты вот такая ни для кого не годишься, надо всё поменять. Это неправда. Много кто в восемнадцать понятия не имеет, что хочет делать в жизнью — это не значит, что надо двигаться лишь бы куда. Так не выбираются из клеток — так угождают в них. Ты обладаешь талантом задавать жизни правильные вопросы, Рюджин; используй его и подумай хотя бы о первом любопытном тебе пункте назначения, прежде чем кидаться в бездумную дорогу. Я согласен, что на корабль ступать всё-таки надо, но ты, по-моему, хочешь переплыть море брасом, без карты и компаса. Так можно и утонуть.       Щёки у меня горели, как воспламенённые. Я молчала, не смея поднять глаз. — Ты не навсегда останешься дома, — мягко добавил дядя, — и ты встретишь другого человека, подходящего. Тогда тоже будет страшно, но предвосхищение и радость заставят забыть про страх. Как ты можешь быть так уверена, что ты на правильном пути, моя милая, если тебе так страшно? — Я хочу попытаться сейчас, — покачала головой я. — Всё будет в порядке.       После долгого, тяжёлого молчания он всё-таки сдался. Теперь же, пару дней спустя я впервые ела орехово-шоколадный торт без наслаждения. Меня поздравляли с ложными начинаниями. Лучше было открыто ссориться с дядей, чем вот так оставлять его в дураках. Я подумала о выражении его лица, когда он узнал бы, что я сбежала с Ким Тэхёном, о его чувствах, когда он понял бы, что моя речь о самостоятельной жизни была всего лишь фарсом.       «Иного пути нет», — строго наказала себе я, в самом деле верившая, что иного пути нет. Как раз из-за той, правдивой части рассказа. Дядя и Намджун непременно собирались разлучить нас, а этого я боялась до предобморочной дурноты. Брасом, без компаса и без карты — это звучало неплохо, когда мы были вдвоём. — Твой последний день здесь, — помню, говорил дядя напоследок, — и твой первый день в новой комнатке. Символично, да?       Мы стояли у выхода из кафе. Я собиралась уходить, он — закрыть заведение на технический перерыв. — Ага, — выдохнула я. — Боишься? — Очень.       Я в самом деле боялась. Щепотка правды в гуще лжи — рецепт безупречного обмана. — Я жду тебя назад, если захочешь заново всё обдумать. Добудем тебе компас и карту.       «Надо же, он тоже запомнил», — я невольно улыбнулась. Мы тепло посмотрели друг на друга какое-то время. Паршивое чувство, честное слово. — Ты сейчас к нему? — дядя кивнул в сторону тату-салона.       Я закатила глаза. — Ага, требует взять с собой в парикмахерскую. — Он на тебя дуется. — Я знаю, — улыбнулась я. — Говорит, вы не будете видеться. — Он драматизирует.       Дядя задумчиво помычал и вдруг заломил бровь, не отводя глаз от стеклянной двери тату-салона. — Знаешь, — проговорил он, — давно хотел поговорить с тобой кое о чём… — Мне уже не нравится тон этого разговора, — бросила я.       Обычно с этой фразы, произнесённой характерным задумчивым тоном, у дяди начинались замечания. «Знаешь, давно хотел поговорить с тобой кое о чём… заметил, ты не считаешь нужным соблюдать зону гостя. Тебе бы не понравилось, если бы официант совал пальцы в твой стакан, не правда ли?» Самое худшее, что он никогда не начинал разговор, пока не убеждался, что он безапелляционно прав. Если я протестовала, он предоставлял записи с камер, на которых я действительно хваталась за стаканы несколько выше положенного. — Помнишь, я говорил тебе, когда мы разговаривали в кафе… о подходящем человеке, — дядя нервно кашлянул, — ты не думала, что Ким Намджун может быть таким человеком?       Поначалу я так и глядела на него с глупой хмурой гримасой, как вдруг всё поняла и вспыхнула до корней волос. — Ты имеешь в виду, в этом плане? — Именно. — Ты с ума сошёл? — испугалась я и покосилась в сторону салона, как будто нас могли подслушивать. — Почему же? — улыбка поплыла по дядиному щетинистому лицу.       С этой самой улыбкой он обычно говорил: «Подойди-ка сюда, взгляни на вот это», — и предоставлял записи с камер. — Ему двадцать два, — наклонившись вперёд, прошептала я, — он старше меня на четыре года! — И что? — хохотнул дядя. — И вообще, почему ты шепчешь?       Сам он разговаривал так громко, что мне пришлось шикнуть. Поражало, что этот разговор не заканчивался так же быстро, как начался, и не объявлялся вдруг нелепой шуткой. Дядя, к моему ужасу, не отступал и был, несмотря на улыбку, предельно серьёзен. — Он мне в родственники уже второй год напрашивается. Мы с ним как брат и сестра. — Только вот вы не брат и сестра, — парировал он, — а всякие там… дружбы известны своей привычкой чуть что превращаться… сама знаешь во что. — Какой кошмар, — я зажмурилась, — нет, не хочу слушать! Меня сейчас стошнит.       Дядя совсем уж беззастенчиво расхохотался. — Если хочешь знать, — довольно добавил он, — все в кафе хотят, чтобы вы двое сошлись. — Не может быть, — глухо произнесла я, — я бы точно знала, я в курсе всех сплетен. — Кроме этой. Я запретил лезть. Как-то мы делали ставки на то, кто кому первый признается, но было условлено не подталкивать вас.       Возникла недолгая пауза замешательства. Пока что не конкретные сцены, не конкретные слова, но мне стало что-то вспоминаться. Смутное осознание, что нечто подобное и правда витало в воздухе. Не сдержав любопытства, я спросила: — Кто-то голосовал за меня? — Только я, — торжественно провозгласил дядя. — Все остальные отдали предпочтение Намджуну. — То есть, ты сейчас жульничаешь? Вы же договорились не лезть!       Его хриплый смех эхом разлетелся по пустому маленькому холлу. — Я обещал за свой счёт удвоить сумму каждого победившего, — вздохнул дядя с расчётливой улыбкой хитреца. — Но эти зверюги, кажется, подозревают, что Намджун серьёзно влюблён, и я начинаю считать то же самое, так что мои денежки в опасности. Будь добра, помоги кошельку доброго дядьки. — То есть, ты думаешь, что это я по нему сохну? — совсем уж возмутилась я. — Что это вообще за ставка была такая? Плохая ставка! — Когда ставил, я просто посчитал, что ты более умная, — беспечно промычал дядя, намеренно игнорируя недовольство, — и быстрее сообразишь, что к чему.       Поразмыслив, я пришла к выводу, что довольно хихонек и хахонек. Облачившись в непроницаемую маску, я строго клацнула: — Как давно стали ходить все эти сплетни? И с каких пор ты хочешь, чтобы мы были вместе?       Дядя пожал плечами: — С тех самых пор, как ты стала здесь работать. — Что?! — Рюджин, — усмехнулся он, — задумайся на этот счёт. Мне кажется, ты ему нравишься. А ещё, если честно, мне кажется, что это взаимно. И не только мне. Даже Ота сделал ставку.       «Немыслимо». Мы помолчали. В горячем тумане смятения стали-таки вспыхивать воспоминания, и в какой-то момент я пронзительно охнула: — Так вот почему официанты тогда стали говорить, какая у меня красивенькая фигурка! Это же он тогда припёрся жрать кимпаб. Они ему даже сказали: «Скажи же, Намджун?» — я ещё подумала, что эти подлизы просто хотят, чтобы я забрала их смену во вторник!       Произошёл очередной взрыв дядиного смеха. Он даже наклонился вперёд и схватился за живот. Я тревожно покосилась на стеклянную дверь и злобно шикнула ему, чтоб перестал. — Так и знал, что они всё равно будут лезть, — цокнул дядя. — А Намджун тогда что ответил?       О, это я помнила отлично. — «Не такая красивая, как у моего Ферзика», — фыркнула я, — этот осёл в шахматы на телефоне играл. Он этого Ферзя тогда как раз сожрал и гоготал там с набитым ртом на весь стафф.       Дядя с заломленными домиком бровями смотрел на стеклянную дверь и в конце концов разочарованно вздохнул. — Вот поэтому я и ставил на тебя, — хмыкнул он и вдруг добавил, — во время технических перерывов именно тебя в зале тоже оставляли не случайно.       Мне потребовалось десять секунд тупого взгляда в никуда, чтобы вникнуть в смысл этих слов. — То есть, я намеренно пухла в зале одна? — прошипела я. — Ещё как намеренно, — торжественно провозгласил дядя. — И это каждый раз работало, потому что парень был тут как тут. — Он приходит, чтобы бесплатно пожрать! — Почему-то только в твою смену.       Я невольно запнулась, и мы встретились взглядами. Дядина улыбка делалась шире. От возмущения я ловила губами воздух, как рыба. Именно это происходило, когда он показывал запись, на которой я берусь за стакан не там, где надо. — Просто со мной можно поболтать, — беспомощно пролепетала я, — мы же дружим. — Видишь, дело вовсе не в обедах. Он никогда не приходит во время технических перерывов. Он приходит только к тебе.       Бесенята плясали у него в глазах. Больше говорить было нечего, этот разговор с самого начала походил на абсурд. — Нет, — рявкнула я и резко двинулась прочь, — нет. Не стану слушать. — Кошелёк твоего дядьки, Рюджин, — с шутливой жалостью бросил дядя мне вслед, — он в опасности, слышишь? — Нет! — не оборачиваясь, повторила я.       Мне в спину прилетел его смех. Заявилась в салон к Ким Намджуну я всё с тем же раздражением. Он сидел в углу комнаты, склонившись над своим столом, и что-то сооружал. Сначала он бросил в мою сторону только мимолётный взгляд и вернулся к работе, но что-то заставило его поднять глаза снова, и на этот раз в них было куда больше интереса. — Ого, — провозгласил он, — ты в солярии была, что ли? — Чего? — раздражённо выпалила я, а в голове звенело проклятое дядино хихиканье. — Что ты за чушь несёшь?       Намджун нахмурил брови. Этот его сгорбившийся в углу комнаты силуэт был чем-то до того родным и привычным, что меня буквально передёрнуло. Как если бы сватали с родственником. — Тебя как будто на сковородке подогрели, — объяснил он, — ты чего такая красная? — Заткнись! Ты всё слышал? Я так и знала! — Да что слышал? — теперь уже совсем озадаченно галдел он. — У тебя тепловой удар, что ли? Ещё одно грубое слово в мой адрес, и я за себя не ручаюсь, поняла?       На голову нахлобучена чёрная шапочка. Серёжка-колечко в ухе. Чёрный свитер с широкими рукавами. И серьёзный взгляд из-под грузных бровей, выражающий недоумение. Всего лишь Ким Намджун. «Ну, он в этом плане, наверное, ничего так… какой-нибудь девочке понравится. Он же им и нравится иногда, когда мы гуляем», — невольно подумала я и тут же сконфузилась. Находиться в его обществе резко расхотелось. — Я не смогу взять тебя с собой, — протараторила я, — вот, зашла, чтобы предупредить. — Ещё как сможешь, — отрезал Намджун. — Я уже почти закончил, присядь и подожди. — Говорю же, я не… — Разговор окончен.       Я обречённо уставилась на него. А затем прошла и уселась на диванчик. — Извини, — заговорила я, — это всё дядя со своими фикс-идеями. — Это какими ещё? — он уже вовсю корпел над своей работой. — Тебя не касается.       Намджун снова покосился в мою сторону. — Ты такая скрытная в последнее время. Не расскажешь ты — расскажет он. Какая разница? Я для вашей семейки нечто вроде исповедальни. — Не надо, — рявкнула я, — не проси, пожалуйста. Это моё личное.       В очередной раз он вскинул на меня голову. В каждом новом его взгляде было всё больше недоумения. — Отличный способ заставить человека захотеть что-то сделать. Издеваешься надо мной?       «Сама виновата. Зачем я заговорила об этом?» — Обещаешь, что не будешь спрашивать? — Хорошо, хорошо, — пожал плечами он, — тон у тебя какой-то истеричный…       Как выяснилось позднее, сооружал Намджун фотоаппарат из спичечного коробка. Он даже умудрился наделать при помощи этого фотоаппарата целую кучу фотографий. Я терпеливо наблюдала за ним, пока он обматывал крохотное устройство чёрной изолентой. — Слушай, — заговорила я, — а ты, когда меня нет, в кафе на технические перерывы приходишь?       Раздалось его легкомысленное мычание. — Нет, зачем? Что там без тебя ловить? — Ну, поесть бесплатно. — Я это когда угодно могу сделать.       Вот тебе и пища для размышлений. «Очень просто», — решила я. Открыто, без ломающегося голоса и горячего придыхания. В его ответе не было ничего из того, что дядя пытался мне внушить. В нём сквозила простодушная честность, присущая равнодушию. Намджун поднялся из-за стола, развернулся и добавил: — А что? — прихватив готовый пинхол. — Просто, — ответила я, — как-то грустно, что теперь мы вот так не поболтаем.       Намджун скривился. — Заходи ко мне иногда, — вздохнул он, — я же тут окочурюсь. Мне и без того здесь так себе.       «Опа». Он часто делал это кислое лицо в последнее время, когда речь заходила о его замысловатой работёнке или о тех загадочных сбережениях, в которые он сливал большую часть заработка. — Сам не думал, что дальше? — бодро и с фальшивой светскостью протараторила я.       Намджун бросил суровый, твёрдый взгляд куда-то над моей головой, пока складывал инструменты на комод. — План у меня есть, — отрубил он.       «Значит, не сработало». — Не завоевательный, я надеюсь? — я помахала ладонью у его лица, и он опустил на меня уже улыбающиеся глаза. — А то по этой мине так и кажется, что сейчас крикнешь «по коням!». — Думаешь, у меня получилось бы кавалерией руководить? — Никакая кавалерия тебе не нужна. Вызывай противников на разговор и изводи болтовнёй. Они так устанут, что будут бояться тебя похлеще любой конницы.       Мы закрыли салон и двинулись в сторону парикмахерской. Оттуда Намджун собирался пойти в книжный магазин, а я должна была поехать в свою новую комнатку. Буквально днём ранее мы с дядей завезли туда последние вещи. Крохотная плита, раковина и низкорослый пухлый холодильник были отделены от моей спальни, а по совместительству и гостиной, одной только невысокой стеклянной ширмой. В самой комнате имелись журнальный стол, спальный складной футон с одеялом и подушкой, настенный телевизор и шкаф-ниша. Двустворчатое окно, выходившее на балкон, было панорамным. Места в моём новом жилище было так мало, что мне пришлось оставить у дяди часть вещей. — Ты расскажешь мне наконец, что стряслось между тобой и твоим бандитом? — спрашивал Намджун по дороге.       Я знала, что и этого босса придётся пройти. — Я уже пятьсот раз говорила, что не хочу это обсуждать. — А я пятьсот раз говорил, что что-то тут нечисто. — Мы не сошлись характерами. В последнее время мы всё время ссорились. Ты и сам знаешь, кто он такой. Вы с дядей были правы, доволен? — Ну, приведи хотя бы пример, — настоял Намджун, — всё ты какими-то общими фразами отмахиваешься. Врёшь же ты, и причина ссоры не в ваших разных образах жизни. Тут что-то другое. Любовная драма?       «А что, неплохо… он сам подкидывает мне варианты для ответа, если придётся что-то сочинять». — Какая разница? — вздохнула я. — Он в прошлом. Разве это не то, чего ты хотел?       Мы шагали по возвышенности. С неё открывался вид на проспект внизу. Целое море красных пятен образовалось на скоростной дороге — это были фары машин, застрявших в пробке. Они медленно передвигались друг за другом, и красные огоньки одновременно вспыхивали и гасли, как по команде. Намджун ответил на мой вопрос долгим молчанием, а когда наконец заговорил, тема оказалась далёкой от предыдущей. — Как-то раз меня в наказание заставили вымыть пол во всей казарме, — рассказывал он, — к вечеру сержант заявился проверять работу, указывает под одну из кроватей и говорит: «Это чисто, по-твоему?» А я заявляю: «Чисто, товарищ сержант». Чтобы ты понимала, там был толстенный слой пылищи, но я этого сержанта терпеть не мог. Он мне тогда: «А ну-ка полезай туда, протри пол кителем. Если пол чистый, то и с кителем ничего не станется».       Я засмотрелась на дорогу и не сразу спросила: — А ты ему что? — А я ему: «Нет, товарищ сержант. Можете попробовать сами, если есть искушение, товарищ сержант». — Ничего себе! И что, стоило оно того? — Вообще-то, честно говоря, да. Он опять приказал лезть под кровать. Пригрозил, что, если на кителе будет хоть пылинка, мне всучат неделю тюрьмы. Я сделал вид, что что-то увидел у него за спиной, и он отвернулся, а как повернулся назад, я заявил, что под кроватью уже побывал — и вот, как видите, ни одной пылинки.       Я улыбнулась. — Вместо недели впаяли месяц, — заключил Намджун. — Тфу. Подумаешь, какая-то тюрьма.       Где-то на западе клубились розово-золотые обрывки облачков. Город утонул в бледно-голубых сумерках. Справа от нас была однополосная проездная дорожка и обыкновенная улочка с магазинчиками за ней, а вот слева, за зелёным металлическим ограждением-сеткой, обрыв и где-то там, под ним, окружавшие проспект соседние кварталы. — Дни тюрьмы не вычитаются из срока службы, — объяснил Намджун, — иными словами, ты продлеваешь свой ад. У нас одно это слово могло вызвать обморок. — И сколько раз ты попадал в тюрьму? — Вообще-то, только один раз вот тогда и попал. Зато когда вышел, встречали как героя. Сослуживцы со смеху валялись с этой историей с кроватью, это же было у них на глазах. — Зачем же ты нарвался?       Он задумчиво помычал. — В этом и суть. Было неплохо испортить поганцу настроение. Он любил над нами поиздеваться. Такая победа приносит удовольствие даже несмотря на свою крохотность, потому что ты жертвуешь чем-то драгоценным ради неё. Ты говоришь, что я сейчас не сахар, но я, вообще-то, научился какой-то скромности. В те дни я верил, что я самый умный на свете. — А к чему ты это вспомнил вообще?       Намджун не сразу ответил. Дымка рассеяния витала вокруг нас. Осенний холод, расстилавшийся с сумерками, хорошо проветривал голову. — Не знаю, наверное, потому что у тебя победа получилась какая-то лёгкая, — хмыкнул он. — Вот и стал думать про всякое. Подумал, когда победа настоящая, она всегда идёт в придачу с усталостью, даже если это приятная усталость. А вот если победа далась слишком легко, надо дважды задуматься, правда ли ты победил.       Машины медленно скрывались за горой. Засмотревшись на пейзаж за ограждением, я бездумно бросила: — Намджун, смотри, как красиво. — Ага, — беспечно отозвался он, и голос его вдруг зазвучал так бестелесно и далеко, что мог бы сойти за призрачное дуновение сквозняка. — Я это к тому, Рюджин, что я обо всём знаю. Просто прими это к сведению, хорошо?       Красные глаза фар одновременно гасли и загорались. На остриях почерневших гор разливался золотой свет, насыщенный и глянцевый, как жидкий янтарь. Я не отрывала глаз от этого далёкого, почти потустороннего видения, пока под ложечкой медленно, почти без моего осознания завязывался тугой узел. Наши неспешные шаги шуршали почти в такт. Шея словно окаменела — невозможно было повернуть голову.       «О чём он говорит? — я боялась сделать вдох. — Что он знает?»       Одного взгляда мне в глаза могло быть достаточно, чтобы подтвердить любые подозрения, если у него таковые имелись. Красные фары синхронно погасли, и поток машин медленно двинулся вперёд. Я чувствовала его взгляд затылком. Хуже всего то, что и молчание, когда оно достаточно неловкое, тоже может обо многом рассказать. Секунды утекали, и я млела перед незнамо чем, не решаясь обернуться.       «Он знает. Он обо всём знает? Не может быть».       В какой-то момент я осознала, что больше медлить нельзя, и посмотрела на него с притворным недоумением. Как будто только что очнулась от сонного полузабвения. От созерцания мистически красивого заката. Не от удара под дых. — Не поняла, ты о чём? — Хочу дать тебе подсказку, — как ни в чём не бывало продолжил Намджун, глядя на пейзаж за моей головой; вот только глаза у него были злые и чёрные, — так сказать, чтобы немного уравнять счёт. А впрочем, ладно… не чтобы уравнять счёт — буду честен. Скорее, чтобы над тобой поиздеваться. — Что ты… — Рюджин, — прошипел он; взгляд вспыхнул, когда он обратил его на меня. — Ты ошиблась в тот самый момент, когда решила держать меня за идиота. Я мог бы учуять запах твоего блефа, даже если бы ты находилась на другом континенте. Не стоит так делать, серьёзно. Забудь обо всяких этично и неэтично — прежде всего заруби на носу, что со мной это не сработает, вот и всё.       И прежде, чем я успела хотя бы осмыслить услышанное, он добавил: — Просто зазубри это, как математическое правило. «Ложь» — пишем, «Намджун всё знает» — в уме. — О чём ты толкуешь? — требовательно бросила я.       «Неужели две недели коту под хвост?» Если знал он, знал и дядя. У меня шумело в ушах. Так трубит поезд. Так дребезжит огромный рой мух. Так возвещает страх — всему конец, всему конец. Где-то там, сразу вслед за правдой была она — надобность смотреть дяде в глаза. Лучше было бежать прямо сейчас, куда угодно и не собрав вещи, лучше было свалиться замертво. — Лучше расскажи, почему вы поссорились, — с притворным, злобным спокойствием продолжил Намджун, — ты же врёшь, и дело не в ваших разных образах жизни, правда?       Я невольно нахмурилась. Мысли менялись, спотыкаясь одна о другую. Если он утверждал, что знает о лжи, почему обвинял меня в сокрытии обстоятельств моего расставания, а не в ложности самого расставания?       Мы молчали. «С другой стороны, — лихорадочно размышляла я, — стал бы он говорить об игре, если бы не знал, что всё это время я разыгрывала комедию? Допустим, он догадался, что я вру. Значит ли это, что он тоже подыгрывает мне и всего лишь притворяется, что верит? В этом случае он всё ещё намерен помешать… а дядя? Нет, я не смогу его вот так шантажировать, я даже посмотреть на него не смогу. Нужно просто прямо сказать ему, что я убегаю, навсегда и далеко, на другой конец света, и сейчас же сделать ноги. Но это будет глупо, если на самом деле он не догадывается о моём обмане!.. Может, блеф?»       Например, он чувствовал, что я лгу, но не мог понять, о чём именно. Мы вместе свернули вглубь квартала, тихие и ощеренные. — Я буквально слышу, как гудят твои мысли, — в какой-то момент вдруг усмехнулся Намджун, возвращая меня в реальность, — это даже забавно: как я могу ляпнуть что-то — и тут же запускается процесс, который запускает другой процесс, а тот, в свою очередь, запускает ещё один процесс…       Я обернулась на него в растерянности. Весёлые ямочки играли на его щеках, и глаза сузились до смешливых щёлок. Он бросил мне один короткий взгляд, тут же отвёл его и пренебрежительно покачал головой. Жест был насмешлив и снисходителен. Так отворачиваются от чего-то примитивного и недалёкого, от чего-то, на что неприятно смотреть. Такой приговор для меня страшнее ненависти — холодок разочарования.       Как ни странно, мне вспомнились дядины сказки. О мифической опасности, в которой якобы пребывал его кошелёк, потому что все в кафе сделали некую сумасбродную ставку. Ставку на что? На любовь! Ко мне! От вот этого! Я спешно отвернулась, цепляясь глазами то за фонарь, то за куст, то за пёстрые плакаты на бесконечных столбах; дыхание было таким горячим, что, казалось, вот-вот задышу огнём, как дракон. Говорит, он слышал, как гудят мои мысли. Обидно! Обидно, однако, ведь он-то и вправду достиг того эффекта, на который рассчитывал; обидно, что и вправду гудели; щёки мне обдало странным горячим зудом, и я знала, что они у меня давно уже стали малиновые — а ещё, что он видит, он видит всё, и то, что он видит, вызывает в нём злорадное, насмешливое удовольствие. «Дядя, — злобно пыхтела я про себя, — дядя, у тебя в голове непонятно что, если ты о чём-то таком задумался. Ты знаком с кем-то другим, с поддакивающим болванчиком, со святошей. Будь ты знаком с вот этим, ты бы так не спешил пихать меня ему в руки. Фу, какой бред, какой бред».       Намджун, предчувствуя моё немое негодование, сварливо рассмеялся вновь откуда-то сбоку. Как если бы ему только что сделали комплимент. Я почувствовала, как каменеет собственная челюсть. «Вот так, да?» — Знаешь, о чём сегодня говорил дядя? — вдруг заявила я, к сожалению, не без визгливой нотки в голосе. — О нас с тобой.       Я покосилась на него с такой безудержной злобой, что он, к моему удовольствию, на мгновение растерялся. — Чего?.. — заломил бровь он, но не успел ответить толком. — Он сказал, — продолжила я елейным голосом, безобразно изображая невинность, — что все в его кафе видят в нас с тобой пару. Они делают ставки на то, кто кому первый признается в чувствах. Представляешь?       Его веселье стёрлось в мгновение ока, уступая искреннему замешательству. — Хочешь интересный факт? На тебя поставили все без исключения. Даже дядя верит, — теперь Намджун был явно сконфужен, но давать по тормозам было уже поздно, — что ты влюблён в меня по уши. Сначала я не поверила; глупость какая. Но если подумать, что-то в этом может быть. Ты суёшь мой нос в мои дела, лезешь даже в мои отношения, следуешь за мной по пятам. Может, это не такая уж и бессмыслица, а?       Молчание было подобно наводнению. Закладывало уши. Но память о его смехе, о небрежных покачиваниях головой была ещё жива, и я прошипела: — Извини, ты не в моём вкусе. Так что можешь оставить меня в покое, тебе ничего не светит. Никогда, ни за что на свете это не будешь ты!       Лицо Ким Надмжуна окаменело. Я не заметила, в какой миг мы и остановились вот так посреди улицы, уставившись друг на друга. Он стоял напротив, твёрдо смотрел перед собой и ничего не отвечал. Не разражался смехом на нелепейший выпад, не ударял ответной колкостью, даже не кривил лица. Он молчал; глаза беспокойно бегали по моему лицу, по-прежнему растерянные и — о Господи, — виноватые? Я не ожидала такой реакции. Если подумать, я вообще никакой реакции не ожидала. Зачем я начала об этом говорить?       И тем не менее, исключительно ему назло, я вкрадчиво проговорила: — Ой-ой-ой, кажется, я слышу, как гудят чьи-то мысли? — Да, — вдруг гулко выдал Намджун; по затылку пробежались мурашки. — Ты угадала.       Мы ничего не говорили. «Не может быть». — А ты, — дерзко и раздражённо кивнул Намджун, — как у самой ощущения?       Самое плохое, что обычно за такими рыками он прятал уязвимость. — Не знаю. Никак.       Он вздохнул. На лицо откуда ни возьмись вернулась насмешливая беспечность. — Не следуешь ты моим советам. Говорил же, что блефовать бесполезно.       Он шагнул вперёд, и на секунду я даже испугалась. Однако Намджун, только сделавший вид, что надвигается в мою сторону, вырулил и беспечно прошёл мимо. Растерявшись на мгновение, но быстро придя в себя, я обернулась за ним. — Ты не идёшь? — Честно говоря, я надеялся не причёску твою увидеть, а услышать правду, — бросил он, — так что как-нибудь потом. — Намджун, — отчаянно окликнула я напоследок, и он развернулся. — А это… то, что сейчас было. Правда? — Какая разница? — с саркастичной беспечностью пожал плечами он. — В конце концов, ты не можешь слышать, как гудят мои мысли. А значит, я могу наплести что угодно, и ты будешь мучиться. Но ничего страшного, ты это заслужила. Я — всё знаю, ага? Я не шутил, Рюджин, — он развернулся и спустя несколько секунд исчез за поворотом.       Только тогда я смогла наконец выдохнуть, но это не принесло облегчения. Сердце колотилось остервенелым набатом. Пустой перекрёсток сделался на пару оттенков темнее. Что только что произошло? Что-то неправильное.       Я развернулась и направилась в сторону парикмахерской. Днём в моём кремовом свитере из тёплой овечьей шерсти было в самый раз, а вот к ночи я начинала подмерзать. Я обняла себя за плечи, прячась от встречного сквознячка. Поначалу все мысли: многочисленные, жужжащие и жалящие — имели форму вопросов. Правда или блеф? Он это взаправду или назло, как и я? А я сама? Действительно только назло или, может, тоже немножко взаправду? Но ответом на каждый вопрос была одна простая мысль — не стоило этого делать. И всё-таки, раз не стоило, значит, это могло что-то значить? А раз могло — значит стоило? Так или иначе, к тому моменту, как добралась до парикмахерской, я успела наложить на себя штук с пятьдесят проклятий.       Однако сидя на пуфике в зале и ожидая своей очереди, пришла к выводу, что во всём виноват дядя. Это он зарыл это семя, на нём была вся ответственность. Почему-то это решение меня успокоило. «Конечно, блеф», — вытекла последняя, уже совсем спокойная и уверенная мысль. И хотя то самое иное, которое я на секунду увидела в его глазах, всё ещё скреблось на подкорке, мне почти удалось убедить себя, что всё в порядке.       В зале ожидания мне пришлось проторчать целый час. Когда очередь дошла до меня, над городом откуда ни возьмись успели образоваться тучи. Дождь хлынул ровно тогда, когда женщина-парикмахер чикнула ножницами по моим волосам, укорачивая их до уровня середины шеи. Я вцепилась глазами в своё отражение в зеркале, а за окном тем временем блеснула первая молния. И постепенно, пока над моей головой шла работа мастера, шум грозы заполонил помещение. Меня заняла одна единственная мысль, выметающая все остальные. «Вот так погодка выдалась на твой день».       Собственное отражение улыбнулось. После улыбка уже не сходила. И тогда, когда я покинула салон, подстриженная под каре, и тогда, когда под зонтом выбежала из автобуса, и тогда, когда заскочила в супермаркет за клубничным тортом Маскарпоне, и особенно тогда, когда поднималась на второй этаж доисторического здания, в котором располагалась моя новая квартира.       Я прошла вглубь коридора и порылась в сумке-портфеле, напевая мотив какой-то песенки. Нащупала в боковом кармане холодный металл и достала ключи. Приложила к замочной скважине… и замерла. Дверь была слегка приоткрыта. Крохотная, не толще паутинной нити щель была зловеще тёмной. «Хозяйка квартиры?» — мелькнула первая мысль. Но она улетела на Чеджу. «Кто-то из её знакомых?» — хозяйка уверяла, что экземпляр ключей только один. Оставался самый страшный вариант. Кто-то пробрался внутрь. Однако ровно в тот самый момент, когда эта мысль мелькнула в голове, я вдруг всё осознала. С облегчением выдохнула, закатила глаза и уверенно открыла дверь. Часть меня всё ещё потрухивала, но рассудок был более убедителен.       Я не стала включать свет и прошла из небольшой прихожей в комнату. В углах полупустого помещения чернели тёмные силуэты коробок, которые мы вместе с дядей привезли вчера. У окна тоже стоял силуэт, но уже другой, человеческий. — Ты пробрался ко мне в квартиру? — строго спросила я. — Ты в курсе, что замки у тебя ни к чёрту? — ответил тихий вкрадчивый голос. — Мне даже не пришлось их ломать. Пятиклассник с невидимкой для волос справился бы.       Я развернулась и щёлкнула по выключателю. Комнату залил тёплый оранжевый свет. Ким Тэхён зажмурил глаза и улыбнулся одним уголками губ. Каштановая копна волос спадала ему на лоб крупными кудрявыми локонами. Он был одет в бордовую водолазку с большим воротом и тонкими чёрными полосами ниже груди и в широкие классические брюки. Я успела отвыкнуть от его безупречности, она била по глазам. Наконец он разлепил сощуренные веки и тоже взглянул на меня. — Вау, — выпалил он.       Я провела рукой по своим волосам. — Нравится?       Тэхён в несколько шагов преодолел расстояние между нами. — Лол, — усмехнулся он, — да, тебе идёт. — Тебе тоже, — я аккуратно коснулась его чёрных кудрей.       Какая серьёзность. Проделать что-то с волосами — признак нешуточных намерений. Вот чем мы маялись, два неуклюжих героя собственного кинофильма. «Почему бы и нет? — я встала на носочки и поцеловала его; он сонно отозвался. — Почему бы и нет? Не хочу ни о чём думать, я уже достаточно надумалась». С ним ни о чём не думать было легко. Тэхён потупил взгляд на клубничный торт в моих руках. — Это мне? — Да. С днём рождения.       Он поблагодарил меня почти беззвучно, только шевеля губами, а затем аккуратно забрал торт и положил на журнальный столик позади себя. Мы обнялись. И зачем-то стали хихикать, как два дурака. — Неужели мы в самом деле это провернули? — Мне кажется, дядя не догадается только потому, что не поверит в такую глупость с моей стороны. Кому придёт в голову выдумывать весь этот бред?       Наши плечи затряслись от смеха. Тэхён прижал меня к себе сильнее. — Я скучал, — пробубнил он мне в макушку. — Осталось только дотерпеть до зимы.       Он оторвался от меня ровно настолько, чтобы можно было заглянуть в глаза. Вид у него теперь был самый что есть серьёзный. — Ты по-прежнему уверена, что хочешь? — Уверена, — ответила я, ни секунды не думая, потому что думать в таких ситуациях вредно, — а ты?       Тэхён кивнул одним едва различимым кивком.       Вечер размыт в памяти, как бледно-жёлтая клякса. Кажется, он помог мне разобрать ту часть коробок, которую мы с дядей распаковать не успели. Повесили шторы, прозрачно-персиковые, если вам интересно. Но нам быстро наскучило. Потом мы съели по куску торта. Тэхён задувал свечи. Стали обсуждать ближайшее будущее. Он и ребята из Скворечника всё ещё должны были посвятить меня в детали «Алмаза». Мы обговорили и прочие планы, касавшиеся траты денег — вернее, о них говорил он.       «Поверь, для них комариный укус был бы больнее, чем эта потеря, — напомнил Тэхён, когда я стала с сочувствием говорить о тех бедолагах, которых мы собирались обеднить на диадему, — к тому же, они те ещё ублюдки, это проверено».       В конце концов я нехотя выпроводила его, потому что нечеловечески устала. В ту ночь я засыпала одна, среди кучи неразобранных коробок, в комнате, пахнувшей пылью и долгим отсутствием человека. Если вы спросите, хотелось ли мне домой, я отвечу — немножко. Спросите, было ли страшно, отвечу — ещё как. Но надо всем властвовала усталость. Всего было так много и сразу, что я, будучи не в состоянии разобраться, просто перестала обращать на всё внимание. Голова гудела, сердце колотилось, кончики пальцев покалывало.