Маленькие люди

      Мы готовились отпраздновать переезд в Скворечник. Как раз спускались в лифте апатов Кена с кучей сумок: весёлые, бодрые и странно заведённые, как если бы кто-то предварительно заправил нас конской дозой кофеина. В полупустых головах гуляли задорные сквозняки. На языках как бы автоматически вертелись предстоящие планы: ресторан, платье, закуски, музыка.       Чон Чонгук распалился не на шутку. В последнее время он обзавёлся привычкой произносить душеспасительные речи и иметь нечто похожее на слезинки в уголках глаз. Настроение было что надо. Холодное и угрюмое раннее утро, колючий морозный воздух, четыре фигуры в тёмных верхних одеждах, теснящиеся в салоне лифта: трое суматошных приятелей и один молчаливый полумертвец. Ага, Пак Чимин тогда был с нами. Моя работа. — А вчера, когда спросил, можно ли мне будет отжаться, — между делом и с мальчишеским пылом ввернул Чонгук, — Кен чуть не скинул меня с балкона. Ну и псих! В тихом омуте, знаешь ли! Тру-ту-ту… думал, мне точно крышка. Слов нет, одни слюни, и те высохли.       Лифт неспешно ехал вниз, в нём стоял сладковато-спёртый запах Чонгуковых бинтов, лекарств и в целом больницы. Обезболивающими Чонгук был напичкан под завязку. Он наотрез отказывался перестать их принимать. Боль, как он заявил, тут же возвращалась и делалась невыносимой. Помимо того, на его плече красовался фиксатор.       С молодым доктором была отдельная история. В последнее время, стоило нам появиться на пороге его дома, как он налетал с грацией хищной птицы и принимался зачитывать яростные жалобы на своего пациента. «Слишком много шума, слишком много требований, слишком много обезболивающих…» — чтобы так довести того, у кого лицевые мускулы априори неподвижны, надо было изрядно постараться. Но Чон Чонгук был талантливый малый, он и мёртвого без проблем убил бы во второй раз, прибегая при этом только что к шуточкам и подначиваниям.       Словом, мы ничего не хотели слышать. Даже невинно хихикали про себя. Однако вскоре стало ясно, что это было зря.       Чон Чонгук полежал в палате, пораскинул обо всём мозгами и решил послать к чертям и пожизненную терапию, и свой безутешный диагноз, и Кена с его наводящими ужас терминами. То он лежал с чинным лицом, вперившись в потолок глазами умудрённого старца, и распинался, какой иной теперь ему видится жизнь; и вот, буквально несколько дней спустя, — яростно отрицает невозможность полного восстановления и горстями жрёт таблетки. В злосчастный день выписки, когда он прямо в прихожей проглотил пригоршню обезболивающих, многозначительный и холодный взгляд Кена уже не казался нам забавным. — Ты хотел что? — вспыхнула я, бросив обмениваться милыми улыбочками с Тэхёном. — Ты с ума сошёл? Какие отжимания?       Чонгук задорно усмехнулся. — Да всё путём, — заявил он, — я не смог даже начать. Поболело чуток, но не смертельно. А Кен пугал, что я чуть ли не замертво упаду. Пара недель, и я буду, как с магазинной полки, вот увидите. — Чтобы свести тебя в могилу, никакие наёмные убийцы не понадобятся, — негромко вздохнул Чимин.       Я покосилась на него с отрешённым удивлением: он впервые за всё утро вмешался в разговор. — Чонгук, — осторожно проговорил Тэхён, сдвинув брови к переносице, — какого чёрта ты творишь? Тебе же из-за этого стало хуже, да?.. — Да вы чего все взбеленились? — блеснул зубами виновник торжества, недоумённо бегая глазами от одного к другому. — Говорю же, всё пучком. — Потому что ты на обезболивающих? — хмыкнул Чимин. — Ну-ну. Это я тоже заметил.       Я прикусила язык. У Тэхёна на уме, судя по тому, как он нервно облизнул губу и потупил глаза, вертелось то же самое. Пак Чимин не изменял себе, вкатился в разговор с разбегу, как только дошло до выговоров. «Можно же было не так грубо», — обиженно подумала я. Хотя и шевелилось под ложечкой противное понимание, что он был прав.       Гробовая тишина не ушла от чуткого внимания Чон Чонгука. Задорной зубастой улыбки на его лице как не бывало. Он в мгновение ока нахохлился и теперь буравил каждого из нас прищуренным взглядом. — Я не понял, — проскрипел он почти с опаской, — какие-то проблемы?       Чимин охотно ответил бы, если бы Тэхён не встрял вперёд него: — Может, будешь завязывать с таблетками? Кен сказал, что они дорогие. Ты же не хочешь попасть в список должников Дэнни, когда у него и без того крышу сорвало?       Отличный ход. Никакого намёка на злоупотребление — просто дороговизна лекарств. Однако Чонгук мгновенно потемнел от гнева, и в очередной раз за несколько дней резкая перемена в его настроении меня покоробила. — Я ему всё верну, только до Скворечника доберусь, — раздражённо рявкнул он, — я хочу просто слегка унять боль, пока не окрепну! Это теперь преступление? Не могу поверить, что и вы туда же… кучка Кенов! — Сколько этой дряни в день ты пьёшь? — осмелилась я задать вопрос, который вертелся на языках у всех. — Они с тобой что-то делают, ты постоянно на взводе. То весёлый, то злой. — Что? — не то с недоумением, не то с возмущением воскликнул Чонгук. — Ай, не городи чепухи, Рюджин!..       В этих словах было столько обиды, что у меня невольно сжалось сердце. Именно потому я боялась поднимать эту тему, не только с Чонгуком, а вообще: и вслух, и даже про себя. Курс обезболивающих кончился отнюдь не вчера. Тревожные колокольчики мягко звенели и до этого, но игнорировать их было легче, чем ссориться. «Ещё чуть-чуть, — уверяли мы самих себя, — и он сам завяжет». — Мне кажется, или тебе лучше перестать их пить? Курс закончился, да же? — я говорила аккуратно, почти ласково — оставалось разве что потрепать его по волосам, как ребёнка. — И не напрягай сустав, это у тебя от вспыльчивости, от досады и нетерпения, Чонгук. Скоро будешь жить, почти как раньше. Ну, будет терапия, нет-нет и врачи, подумаешь. Что ты, не справишься с ними, что ли? Надо просто немного потерпеть. — Потерпеть? — Чонгук ядовито усмехнулся. В глазах его при этом появился язвительный блеск, и я тут же поняла, что изгалялась впустую. — Без них мне больно, Рюджин. Что в слове «больно» тебе не понятно? Ты сама сказала, что скоро плечо заживёт, я того же мнения. Тогда и прекращу курс. В чём проблема, чёрт побери?       Я уже открыла рот, но растерялась и выдохнула. Хотелось бы разозлиться на Кена, что не прекратил курс насильно, но это было тяжело. Чонгук так исклевал ему мозг своими усмешками, шуточками и пререканиями, что тот прекратил читать нудные полезные нотации и стал послушно, в неограниченных количествах отсыпать то, что у него просили, а после молча выписывал счёт.       Тут откуда ни возьмись на подмогу, если можно это так назвать, пришёл Пак Чимин. — Ты держишь нас за идиотов? — негромко, монотонно и, тем не менее, ядовито прошелестел он. Голос у него был мягкий и шипящий, точно у змеи. — Из кого ты пытаешься выдавить слезу?       Я в досаде поморщилась. «Ну зачем же так резко?» Мы же пытались поговорить, а не перессориться. Однако вести задушевные разговоры Пак Чимин был не мастак. Когда бывал не в духе, он говорил особенно жёстко и по существу, в сугубо догматическом тоне, а не в духе он в последнее время был постоянно. Его сожители такой язык переваривали весьма и весьма неохотно: бычились, взбрыкивали и норовили исключительно ему назло сделать всё с точностью до наоборот. Тэхён так и вовсе приписывал в уме: враг. — Не боись, не из тебя уж точно, — пропечатал Чонгук, когда очнулся от ошеломления. — Из тебя, дружище, Дэнни выдавил всё, что было, давным-давно.       Я украдкой покосилась на Пак Чимина. Тот никак не изменился в лице, даже не шелохнулся.       «Нет, так нельзя!» Они делали всё неправильно. Мне казалось, что Чонгук-то, в отличие от Тэхёна, с пониманием относился к тонкостям щекотливого положения Пак Чимина. Как вдруг до меня дошло, что он, возможно, и понимал. Он просто демонстрировал своё исключительное умение задеть за живое, чтобы увести тему от таблеток. Никогда прежде Чон Чонгук с Пак Чимин открыто не ссорились. И когда с негласным лидером Скворечника воевала я, и позднее, когда меня сменил Тэхён — он сохранял скромный молчаливый нейтралитет. — Чонгук… — вмешался, как ни странно, Тэхён. — Давайте хоть сейчас не собачиться… выписка же, мы праздновать едем. — А мне ты это зачем говоришь? — хохотнул тот. — Не я это начал. Скажи лучше вот этому, — он указал на Чимина, — и спроси заодно, какого чёрта он вообще припёрся.       Как уже упоминала, Пак Чимина позвала я. У него был выходной, и он, ко всеобщему удивлению, отозвался на приглашение поехать вместе. Чонгук ничего не сказал, когда увидел его в пороге, молча потрепал его по плечу и крепко-накрепко сцепил ему ладонь в приветственном рукопожатии, но все заметили, что у него стоял ком в горле и глаза были на мокром месте. Сентиментальный он стал просто до жути.       «Липа, — вяло подумала я, — зачем ты так говоришь, Чонгук?» Но обернулась на Чимина и осознала, что он-то всё принял за чистую монету. Желваки ходили ходуном, грудь вздымалась, глаза сверкали. Он был разочарован, зол, даже обижен? Попробуй разбери хоть что-то в бесчисленных оттенках гнева. — И всё-таки! — хлестнул Чимин так звонко, что я невольно вздрогнула. — Из кого ты давишь слезу? — Слушай, заткнись, — поморщившись, как от чего-то протухшего, промямлил Чонгук. — Ты ко мне почти не ходил, а теперь заявился и решил поиграть в командира? Да катись ты куда подальше, а? Что ты тут вообще делаешь, Малыш Джей? — Я задал вопрос, — прошипел Пак Чимин, — что за слезливую драму ты устроил? Жалобой вздумал надурить? — он бегло кивнул в нас с Тэхёном. — Тогда ты выбрал неудачный момент. Я видел подобное и прекрасно знаю, на какие байки кто горазд, когда хочет дозу. Так что можешь сворачивать свой балаган. — Хватит разговаривать со мной, как с наркоманом, — потемнев ещё пуще, ощерился Чонгук.       Во взгляде его заиграло что-то звериное. — Если не хочешь, чтобы тебя держали за наркомана, — прорычал Чимин, — не веди себя, как наркоман. До «Алмаза» ты нужен мне живым и здоровым. Так что с сильными обезболивающими покончено. Если есть какие-то возражения, милости прошу предоставить их лично Дэнни. Я ясно выразился?       Образовалась новая гробовая тишина, которой никто не осмеливался ничего противопоставить. Не стоило Чимину, конечно, упоминать имя Дэнни, оно у всех уже в печенках сидело. Чонгука перекосило от гнева. Тут-то и случилось кое-что знаменательное. Он метнул ищущий поддержки взгляд в сторону Тэхёна… а Тэхён в ответ только опустил глаза. Тогда Чонгук в отчаянии взглянул и на меня, и я тоже трусливо потупилась. Неловкость горячо чесалась под кожей. Вот так мы оставили его одного, залепили ему хорошую оплеуху своим молчанием. И я, хотя понимала, что поступаю правильно, чувствовала себя гнусной предательницей.       Когда наконец звякнул лифт, Чонгук круто развернулся, дерзко растолкал всех плечами и прошмыгнул через открывающиеся двери. Мы с Тэхёном наконец посмотрели друг на друга и, вздохнув, потопали следом. Пак Чимин неслышно проследовал за нами. Движения у него были неловкие, неестественные, скованные — я чувствовала это даже спиной. Он хотел убраться отсюда… наверное, жалел, что приехал.       По дороге домой Тэхён попытался напеть что-то про гололёд и смену резины для Хёндая, но никто не поддержал. Тишина была отвратительной, а ещё меня, кажется, укачало. Празднования по случаю выписки из больницы так и не состоялось.       На следующий день, когда я заявилась в Скворечник с утра пораньше, чтобы забрать Тэхёна и поехать выбирать платье, Чонгук вовсю уплетал омлет. Движения во время еды у него были неестественно механические из-за фиксатора: рука от плеча до локтя прильнула к телу, как будто приварилась — работала только ниже локтя. Больной не замечал этого, он, казалось, привык. Меня он встретил бодро, радостно, даже вскочил со своего места и сгрёб в охапку здоровой рукой. — Что, собираешься нарядиться? Давай, срази нас всех. Пусть моя японочка посрамится, м-г-м?       С этими словами он снова прибил мне кучу поцелуев в голову, как молотком по гвоздю. Тут вышел Тэхён с полотенцем на голове и тактично нахмурился. Чонгук меня тут же отпустил. Я рассмеялась: вышло немного рассеянно, но никто не обратил внимания. — Что на тебя нашло? — я насилу взлохматила Чонгуку волосы. — Из-за свидания такой бодрый?       После ранения Чонгук стал очень тактильный. Он то и дело лез на ком-нибудь повиснуть. Вчерашнюю ссору он не вспоминал. Тэхён предупредил меня об этом заранее, ещё когда я была в дороге, а заодно попросил поддержать зыбкий мир и притвориться, что ничего не было. И всё-таки… странно было это всё, как будто понарошку. Они-то так делали постоянно, а я в этом деле была новичком. — Ещё бы! Как бы мне на эту японку прямо в ресторане не наброситься, — хохотнул Чонгук. — У меня скоро… — тут он стрельнул в меня взглядом, — к-х-м, Рюджин, закрой уши.       Я кольнула его пальцем в бок. Его зашатало от смеха. Взвесив всё про себя, я решила довольствоваться пока что и вот таким зыбким миром, не замахиваться высоко и сосредоточиться на свидании. Девушка, еда, ресторан… на японку я делала большие ставки — в конце концов, она поддерживала с нашим взбалмошным другом общение на протяжении всего времени, что он находился в больнице Кена. «Значит, общаться ей с ним не скучно, и ему с ней тоже, — делала выводы я, — вся проблема в его долгосрочных намерениях… с этим и надо что-то делать».       Я жестоко, жестоко ошибалась. В те дни я ошибалась на каждом шагу. Сложно, когда всё самое интересное происходит у тебя за спиной. Никто не спешил посвятить нас в детали, вы понимаете. И всё-таки кое-что происходило, шевелилось прямо за нашими плечами, а мы умудрялись тратить время на пустозвонные ссоры, шляться по свиданиям, есть стейки и ничего не замечать.       Для начала, пришлось потратить уйму времени на покупку платья. Ким Тэхён в его шикарном кремовом костюме в тонкую чёрную полосу и красным платком из кармана пиджака блестел, как золотой лучик в пучине ноябрьской серости, а я ходила в тёмных осенних одеяниях. Мы слонялись бок о бок, точь-в-точь пигалица и ворона, и почти не замечали, до чего ярко контрастировали. И всё бы ничего, но когда ворона пытается выкраситься в пигалицу, получается не ахти что.       Тэхён сыпал бесконечными механическими «красиво», «шикарно» и «великолепно», но всё было без толку. — Мне такое не идёт, — задумчиво заключила я, таращась на своё отражение в очередной примерочной.       Это было отнюдь не первое платье. Я напрочь выбилась из сил, зеркала опротивели, и ничего не хотелось. — Неправда, — мягко отвечал Тэхён, — тебе всё идёт.       В последний раз мне приходилось выряжаться на похороны родителей и брата. Аж тогда! Но тогда мне было совершенно всё равно, что надевать. На меня нацепили неизвестно что, взятое неизвестно откуда, словно на какой-нибудь манекен — так я встречала гостей, провожала гробы до кладбища и в этом же впоследствии уснула на диване в гостиной дяди и тёти, где проспала не меньше двадцати часов.       Помимо воли в голове завертелись воспоминания. Я поморщилась нарядному силуэту напротив. Неужели тот четырнадцатилетний подросток в чёрном платье был мною? Незыблемые фигуры ещё свежих мертвецов возвышались над ним — так, кажется, это тогда было? Я чувствовала себя беспомощной в этой новой невозможности чуть что обратиться к родителям. Теперь же их образы поблекли и едва ли имели значение.       Если бы мама была жива, что бы она сказала? А папа? Их размытые силуэты неодобрительно безмолвствовали. Если они что-то и говорили, голос их был слишком слаб, чтобы суметь как следует к нему прислушаться. Я одёрнула себя, стряхнула было мысль, но тут же застыла снова. Что до моего брата?.. Он вечно меня копировал. Когда я говорила, что запишусь на волейбол, он заявил то же самое, и так было во всём. Что бы он делал теперь? Как бы смотрел на меня? Какой бы брал пример?       Сделалось почему-то невыносимо стыдно за свой нынешний день. Всё вокруг показалось глупым, карикатурным и игрушечным: кабина примерочной, мягкая магазинная музыка, шуршащая ткань юбки. Собственная жизнь громыхала обломками где-то в стороне, пока я выбирала дурацкое платье. «Зачем вообще я сейчас здесь? Зачем я всем этим занимаюсь?» — Просто купи что-нибудь, что угодно. Вот увидишь, результат будет хорош в любом случае, — беспечно продолжал Тэхён, как вдруг запнулся. — Рюджин, ты что, плачешь?.. — Что? Нет-нет, всё в порядке.       Тэхён торопливо шагнул внутрь примерочной и встал напротив. — Что случилось? Только не говори, пожалуйста, что это из-за платья… — Нет, ты чего, — я тихо рассмеялась, — просто вдруг вспомнила родителей. В последний раз я наряжалась аж на похороны.       На его лице появилась странная пустота с примесью замешательства. — Не переживай, — пришла на помощь я, — просто небольшое короткое замыкание, честно! — Ты… — он кашлянул и сделал невыносимо долгую паузу, как всегда, когда был взволнован; глаза его при этом метались туда-сюда, прежде чем остановиться на мне, — всё ещё грустишь, скучаешь? — Почти нет, — ответила я от всей души, — я начинаю медленно их забывать. Скорее, меня пугает сам облик смерти. Странно, что человек может вот так бесследно исчезнуть из мира, как будто его и не было. Иногда я до сих пор не верю, что больше никогда их не увижу, — мне вспомнились дядя и Ким Намджун, и живот скрутило. — Вот, мы идём с папой после его работы летом, у нас очень длинные тени, у него в руках журнальчик «Кроссворд для механика: тысяча деталей» и пакет яблок. А вот, его больше не существует. Просто горсточка косточек в земле. Жутко странно, особенно с братом… — тут меня осенило, — слушай, а ты их не боишься? — Кого?       Он, стало быть, решил, что у меня поехала крыша. — Своих братьев, — я взволнованно переступила с ноги на ногу, — тебе не становится стыдно за себя, когда ты о них думаешь?       Тут уж наконец в его глазах блеснуло понимание. — Да, бывало, — с воодушевлением проговорил он, — но они… как бы сказать, они лучше меня. Я с самого детства был какой-то не такой, — лёгкое веселье появилось на его лице, — как-то я пробрался в кабинет школьного психолога и прочитал своё досье. «Худее нормы. Рост выше среднего. Проблемы в семье. Проблемы в учёбе. Проблемы с адаптацией. Признаки агрессии к миру и окружающим». Много было всего в таком духе, — он беззвучно рассмеялся, — лол. Они молодчики. Да и папа с ними обходился мягче, мне больше доставалось, потому что был старше. Наверное, я смирился с тем, что получился вкривь и вкось, — он сжал губы в смущённой улыбке и пожал плечами. — Быть вором — моё призвание. Другого поприща я для себя не представляю.       Мы умолкли. Со стороны торгового зала доносилась сладкущая песенка. Почему-то у меня сжалось сердце. А ещё я поняла, что сама никак не могла с таким согласиться. Я не могла отказаться от себя, как от какой-то черновой версии человека. — Ты не получился вкривь и вкось, — пробормотала я, — не говори о себе так плохо. — Эй, — он взял мою руку, — всё изменилось, помнишь? В кои-то веки я хочу жить ради себя, ради кого-то. У меня есть ты, всё время мира, а скоро будут и деньги. Я стану человеком-вкрутую. Может быть, даже отращу бороду, — он деловито двинул бровью.       Я улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Вспомнилось, как младший брат смотрел из окна нашего старого дома, когда я возвращалась из школы. В его детском лице читалось серьёзное, задумчивое любопытство. Больше его не было, не было чьего-то чуткого бдения, не было кого-то, мотавшего на ус и готового следом повторить каждое движение. Я была свободна от тех ролей, к которым примерялась всю жизнь, и могла делать всё что угодно. Могла выстрелить себе в висок просто от балды и наслаждаться свистом в пустой голове во время бесконечно долгого полёта наземь.       Однако Ким Намджун не давал слишком уж забыться. Пришлось вскочить, собрать вышибленные мозги с пола и силком запихнуть в черепушку. До чего же он был противный! Я изрядно поела нервов своими выходками, и он, обозлившись, решил сделать то же самое.       «А что, если скоро и он тоже станет всего лишь историей? — пришла в голову леденящая кровь мысль. — Я буду вспоминать, как он сгорбился над починкой радио, и вот — он мёртв». Кому, как не мне, было знать, что это не столь уж невозможно. Скорее, с учётом обстоятельств, это было наиболее вероятно. Он вёл себя странно в нашу последнюю встречу. Он не хотел уходить, пил много кофе и казался очень уставшим. С того дня мы не созванивались. «Я сидела дома, когда дядя Хонсок пришёл и всё рассказал. Я ждала маму, чтобы пожаловаться на кашель и просить её разрешить не ходить в школу ещё один день. Она была уже мертва в тот самый момент, когда я репетировала речь».       Я невольно стала теребить юбку платья. Где находился Ким Намджун в этот самый момент, пока я примеряла эти блестящие тряпки? Бочка, цемент, свисающая рука… смерть в исполнении Многорукого Дэнни очень немилосердна. Вопреки желанию остановиться, я представляла всё очень явственно. Глаза Намджуна закатились, пряди волос липли к лицу, губы посинели, кожа покрылась трупными пятнами и сморщилась, как у древнего старика. Он был не похож на себя. Он вообще не был похож на человека.       Всё повторилось бы с пугающей точностью. Ни озорного взгляда, ни сварливого вздоха, ни знакомого до боли в груди оклика — только уродливое подобие кого-то знакомого, тёплого, бывшего родным, отныне изувеченное смертью, разлагающееся в ничто и попросту больше не существующее. Он стал бы всего лишь историей. Медленно тающей во времени, в памяти и в сердце, совсем как наши с отцом длинноногие тени.       Все споры, недомолвки, вопросы, разрешённые и открытые, отныне тлели бы глухими воспоминаниями. Я прикрыла глаза и сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. Вязкий ком тошноты осел в пищеводе. «Надо ему позвонить».       Ребята откопали кое-какие фотографии Птичника. Он оказался маленьким метисом с худыми плечами, детским улыбающимся лицом и непривычно большими глазами. Другие его фото я выискала в газетах сама: бочка с цементом и торчащая из неё рука. «У трупа отсутствовало несколько зубов и ногтей, наблюдались многочисленные переломы рёбер…» — Рюджин, — донёсся до меня обеспокоенный голос Тэхёна, — ты в порядке?.. — большие пальцы рук гладили мои щёки. — Да, — оклемалась я, оборачиваясь к нему и снова оказываясь в примерочной. — Да, прости, я задумалась.       У меня гудела голова. Гробы на похоронах моей семьи были закрытыми. Слишком хорошо мне было известно, что это такое. Вот, смех Ким Намджуна катился по пустым летним улицам, словно ветер, вот, его тело опускалось в последнее тёмное путешествие, из которого не вернётся, вот, его душу окутывало прохладное забвение. А мне, опять разбитой вдребезги, снова собирать себя по кусочкам и просто жить дальше… это было невозможно, просто невозможно, только не снова. Многорукий Дэнни… как всем нам было укрыться от вездесущего Многорукого Дэнни?       От Тэхёна и веяло тревогой и желанием помочь, но он совсем растерялся: размыкал губы и снова смыкал их. Бедолага, он просто не знал, что сказать. Он гладил меня по голове, водил пальцами по щекам, смахивал слёзы. Странно, но мне становилось и хуже, и лучше одновременно. Будь он виртуозом словесности, он смог бы найти, что сказать. Но виртуозом он не был — он был неловким, топорно говорящим, но всё-таки сострадающим, внутренне мягким самим собой. И в этом заключалось его очарование — то, чего не видел в нём Ким Намджун, то, из-за чего заподозрить в нём первозданного злодея было просто невозможно.       «Потом, — решила я отчасти из заботы о нём, — или я сойду с ума. Всё это потом». Я потянулась к нему и поцеловала, плотнее задёргивая шторку.       «Ты чего?..» — не то вслух, не то только с помощью взгляда удивился он, мягко меня отстраняя. — Я люблю тебя, — прошептала я.       Он застыл на месте. Расширенные глаза, приоткрытые губы, как будто его вмиг поразило невидимой стрелой. Только гораздо позднее до меня дошло, до чего он был шокирован. Он не верил в это? — Я тоже, — только теперь он выдохнул, прикрыл веки, — я люблю тебя.       Прежде, чем я успела что-либо пикнуть или хотя бы дойти до происходящего головой, он стиснул меня к стене, и мы снова целовались. И хотя всё это явно было слишком серьёзно, я ничего не возразила. Пусть всё шипит и взрывается, и невесомость поглощает без остатка — лучше так, чем воображать смерть, её уродливые обличия, её постоянное присутствие где-то рядом. Пусть завязывается тягучий и густой, как патока, узел — где-то внизу живота. Пусть тысячи искорок рассыпаются в кончиках пальцев от каждого прикосновения к нему. Пусть будет так. Лучше так.       Ким Тэхёну тяжело давалось вербальное выражение чувств: нет-нет его и прорывало на какое-нибудь горячее признание, но обычно он сопел, тарабанил пальцами по рулю и только коротко уточнял, всё ли в порядке. Однако когда доходило до поцелуев, всё менялось. Он становился красноречивее любого поэта. Мягко он укусил мою губу, мазнул носом по моей щеке, туда же прилепил поцелуй. Чуть отстранился от меня и прокатился взглядом по открытому декольте. Провёл пальцем по ключице. — Ты меня смущаешь, — промямлила я. — Я тебя люблю, — глухо и прогоркло ответил он, не отводя глаз от моих ключиц, — знаешь вообще, каково мне?..       Бросив монолог, он наклонился и поцеловал меня в шею. Я молча выдохнула, не находя ни сил, ни смелости его остановить, и испуганно прикрыла глаза. От него несло жаром и мягкой, упорной настойчивостью. До сих пор не могу толком сказать, сколько это продлилось. Его руки уже пробрались под полы платья, когда порыв страстей наконец вздумала утихомирить работница магазина. Она аккуратно постучала по стенке примерочной снаружи и спросила тоненьким голоском, всё ли в порядке. Нас с Тэхёном тут же отшибло в разные стороны, как ударной волной. Мы ошарашенно смотрели друг другу в лица, как будто впервые видели. А после он аккуратно кашлянул, коснулся своих губ длинными пальцами и тихо выскользнул из примерочной.       Я взглянула на себя в зеркало. «Да что с тобой такое?»       Как бы там ни было, мы вернулись к выбору платьев. Ким Намджун с его безумствами встряхнул и отпустил, как лёгкая турбулентность — и всё вернулось на круги своя. В конце концов я остановилась на чёрном платье с корсетом, расшитым узорами, с открытым декольте и слегка пышной сатиновой юбкой чуть ниже колена. Тэхён отдал за него целое состояние, а я следом уточнила у продавщицы, сколько дней у них действует возврат. «Нет уж, оставь его, — настоял Тэхён, гревший уши, пока я допрашивала сотрудницу магазина, — будет, что вспомнить потом. Возьмём его с собой!»       Это платье и по сей день висит в моём шкафу.       Когда я наконец была полностью экипирована, у нас оставалось не так много времени, а Тэхёну ещё нужно было заехать в Скворечник за неким сюрпризом. Мы торопливо вывалились из торгового центра. Он облачился в плащ и превратился в детектива Коломбо, а из-под моего широкоплечего пальто торчали юбки платья. Прохладная молодая ночь была чернее чёрного, и в ней мерцали холодные белые огни. Город мутно сиял в полупрозрачном тумане, угрожавшем разрушить мои заколотые назад волосы. Туфли были в машине: бархатные, на широком пятисантиметровом каблуке и с треугольными, но не слишком тесными носами. Я покупала их с расчетом на будущее: для уроков танцев они должны были пригодиться. — Ну, не томи, — в очередной раз вздохнула я, отрешённо глядя в окно, когда мы уже приближались к Скворечнику. — Что за сюрприз такой? — Потерпи, мы уже почти доехали, — Тэхён ехидно ухмылялся, — ты просто упадёшь. — Падать мне сейчас нельзя, — строго предупредила я.       Он бесшумно посмеялся, а я покосилась на него с нарочитой сварливостью, как любящая, но строгая бабка на нерадивого внучка. До чего же он был красив в тот вечер. Чёрная копна волос спадала ему на глаза, а в самих глазах играла странная, туманная улыбка. Уголки губ были слегка приподняты — признак отличного настроения. Но, что более важно, он был в своей тарелке. Это угадывалось в каждом изящном движении. — Как думаешь, есть вероятность, что эта японка тоже не умеет ходить на каблуках? — Это не соревнование, — усмехнулся Тэхён и тут же добавил, — ты отлично выглядишь.       Волосы, кстати, я себе тоже укладывала сама. А это отнюдь не хороший показатель. — Вообще-то, я не ходок по ресторанам… чувствую себя в таких местах как стульчик хайтек в музее барокко. — Симпатичный стульчик, — парировал Тэхён. — Кстати, рядом со мной ты себя так не чувствуешь? — Нет, — отмахнулась я и откинулась на спинке, но тут же отпрянула от неё, с ужасом осознав, что коснулась её причёской, — я уже привыкла. — И хорошо!.. — как-то резковато заявил он. — Но сегодня ты очень красивая. — А ты такой же, как всегда, — улыбнулась я без задней мысли, — может, мне тоже сделать такие наряды частью повседневности?       Совершенно неожиданно воцарилось молчание, к которому я оказалась не готова. Тэхён с безмятежным видом смотрел на дорогу. — Ну, знаешь, — произнёс он, — ты вполне можешь, если хочешь. Я могу за всё платить.       Я уже было пошутила, как вдруг осекла себя. «Можешь, если хочешь? — пронеслось в мыслях. — Что за странный ответ?» Я снова выпрямилась. — Выражусь по-другому, — проговорила я и, прочистив горло, продолжила, — ты бы хотел, чтобы я одевалась, как ты? — Да нет, ты чего, — запинаясь, выпалил Тэхён. Он облизнул губу. — Просто подумал, что было бы забавно превратиться в эдаких Бонни и Клайда. Курить трубки, прятать наличные в белье и разговаривать этим пошлым томным голосом из фильмов, — он тихо посмеялся с собственных слов. — Настоящие гангстеры. Грязные ботинки. Чистые, как первый снег, лацканы пиджака. Безупречно уложенные волосы. Бесконечно меняющиеся мотели. Я — твой неприветливый мрачный спутник, а ты — моя очаровательная леди. Ай-й, хорош-шо…       Картинка, вообще-то, и правда была ничего. Зелёные обои, красные ковры, коричневые пледы на кроватях. Европейский дизайн, американский дизайн, юго-восточный дизайн. Я могла всё это представить. Однако вписывалась ли моя собственная персона в эти помпезные кинокадры?       Я напряжённо помолчала, не зная, стоит ли обижаться. А после проронила только: — Как-то я смотрела документалку о Бонни и Клайде, — о том, что дело было в компании татуировщика, пришлось умолчать, — они были теми ещё тупицами. — Можно подумать, мы с тобой академики, — шутливо подначил он, игриво на меня покосившись.       Вообще-то, я делала серьёзные успехи в учёбе. Но Тэхён был прав: это меня мало интересовало. Я просто работала, потому что привыкла работать, без какой-либо идейной составляющей. — Ближе к финалу путешествия Бонни не могла ходить, — продолжила я, — и Клайду приходилось таскать её на руках. — Ах, как романтично… — усмехнулся Тэхён. — Я с тобой на руках, параллельно дымя сигаретой и тихо ругаясь. — А кончили они тем, что их обоих расстреляли в щепки, — заключила я. — Их машина была продырявлена, как сито. А ещё как-то раз они убили владельца продуктового магазина. Ради двадцати восьми долларов и пакета продуктов… — Это не отменяет того факта, что про них пишут стихи, поют песни и снимают фильмы. История есть история — лучше быть антагонистом, чем статистом. Что ещё остаётся, когда за душой пусто? — У тебя за душой не пусто, — строго возразила я. — Не говори о себе так же, как о тебе говорит Ким Намджун, меня это пугает. — Лол, — усмехнулся Тэхён, — а я устал из кожи вон лезть, чтобы доказать, что он не прав на мой счёт. Ему нравится считать меня маленьким, подлым и гнусным? Пускай так, зато я хотя бы не такой зануда. Ты видела его лицо? На него только посмотришь — тут же зевнуть тянет, или нет?       Я хотела заступиться, но неожиданно для себя выдохнула сдавленную усмешку. Поделом ему. «Потом ему позвоню… ничего с ним не стало. Потом. Ничего с ним не стало, и точка». — Ладно, иногда он и правда невыносим. — А то.       Я посмотрела на свои юбки, прикоснулась к уложенным волосам. Путешествия в старых кроссовках на старых автобусах подходили мне больше. Это было единственное моё отличие от Ким Тэхёна. Ему хотелось бежать с лоском. Мне хотелось просто бежать. — Ладно, пофигищу, — вздохнула я, — красивыми так красивыми. Но я сомневаюсь, что мне это подходит.       Воцарившееся молчание растаяло в белом переливании мчащихся по шоссе навстречу машин. — Ты боишься роскоши, — заявил Тэхён, постучав пальцами по рулю, — не знаю, почему. Это плохо. Это пагубное влияние твоего святоши. На вас посмотреть, так нищета чуть ли не возвышает. Ничего подобного, вот что я тебе скажу. В нищете нет возвышенности. Только наоборот… это грязь, от которой почти невозможно отмыться. — С чего ты взял, что этот святоша — такой уж аскет? Намджун никогда не был нищим. Его отец — военный в отставке и очень уважаемый человек. А у матери от бабушки небольшая ферма. Они не крышесносно богаты, конечно, но обеспеченны. И вообще, это по всем канонам образцовое семейство.       Тэхён заметно помрачнел. — Не то, чтобы это было важно, — спешно протараторила я, памятуя о его собственном происхождении. — Просто ты ошибаешься. Намджун не поощряет лишения… но и маниакальное стремление к богатству он не поощряет. И в этом я похожа на него, признаю. Нет ничего зазорного в обычной, не роскошной жизни. Чем это так плохо?       Он ответил не сразу. По всему было видно, что открытая тема испортила ему всё настроение. — Ты права, — согласился он в конце концов, — но я такую жизнь не хочу. — И что? Я же тебя не осуждаю, — я наклонилась к нему ближе, — Тэхён, ты всегда выглядишь сногсшибательно. Я же не заставляю тебя одеваться по-другому, потому что сама так одеваюсь. Почему бы и тебе не дать мне право остаться той, кто я есть? — Потому что ты осуждаешь меня, хотя и отрицаешь это, — выплюнул он, — и всегда будешь осуждать. Ты с ним заодно, с этим ханжой.       На этот раз настроение испортилось у меня. Я отодвинулась и вообще отвернулась к окну. — Избавляйся от комплексов, — тихо, но слышно произнесла я, — это всё, что я могу посоветовать. — У меня нет комплексов, — огрызнулся Тэхён. — Ещё как есть, — отчеканила я. — Ты только что заявил, что я не нравлюсь тебе такой, какая я есть. Раз уж на то пошло, можешь расстаться со мной и найти себе настоящую Бонни. Вместе вы растратите накопления из твоего шкафа за два дня и будете бесконечно счастливы.       Воцарилось гробовое молчание. Хёндай тем временем сворачивал в знакомый тупик, бывший значительно темнее остального квартала, особенно теперь, зимой. Салон затопили разные оттенки чёрного. Я прильнула головой к креслу, плюнув на причёску. — Прости, — тихо произнёс он в конце концов, — ты нравишься мне такой, какая ты есть. — Я тебе не верю. — Рюджин, я говорю тебе, — эта фраза так и растворилась в воздухе рваным лоскутком, как будто у говорящего не осталось сил её докончить. Он издал крайне тяжёлый вздох и нервно затарабанил пальцами по рулю, — просто подожди. Увидишь сюрприз и перестанешь обижаться, обещаю.       Я ничего не ответила. На уме вертелись сплошь мрачные мысли. Отели в воображении были пёстрыми и прекрасными: с высокими потолками, с низкими потолками, с зелёными, красными, белыми стенами, с самыми разнообразными узорами на коврах. Но какими были мы сами?.. Какой была я? Каким был Тэхён? Что мы делали? О чём говорили? Наши голоса звучали невнятно. За окнами отелей мелькали статичные пейзажи незнакомых городов. Мы были, несомненно, беззаботны, веселы и прекрасны? Почему-то мне в это не верилось.       Мы вылезли из Хёндая молча. В тишине тупика громко хлопнули двери автомобиля. Тэхён отправился в Скворечник, а мне наказал оставаться на месте. От нечего делать я принялась топтаться туда-сюда, выдыхая облачка пара, щёлкая пальцами и стараясь не думать ни о чём.       Но прошло несколько минут, и я всё-таки полезла в карман пальто за телефоном. Пальцы машинально ткнули на нужный контакт, и начался звонок. Гудки я слушала под оглушительный марш, отстукиваемый сердцем. Облачка пара клубились вокруг лица. Откуда-то издали тускло-тускло светил фонарь. Холодный воздух пробирал до костей. Наконец гудки оборвались — я невольно застыла на месте и затаила дыхание. — Надо же, — буднично прозвучал с той стороны знакомый голос, — я как раз о тебе вспоминал.       Я расслабленно выдохнула и вдруг стала такой слабой, что едва не свалилась. Как гора с плеч. Он был жив. Конечно, он был жив. О чём я вообще думала? — Да? — ляпнула я какую-то несуразицу. — Молодец.       Возникла небольшая пауза, которую я даже не заметила. — «Да, молодец»? — усмехнулся Намджун. — Ты опять поссорилась со своим бойфрендом и звонишь меня отчитать? — Нет, — отмахнулась я, вдруг оглянувшись на Скворечник и вспомнив, что вообще-то общаюсь с персоной нон грата. — Я просто так. Ладно, мне пора… — Нет-нет-нет, — протараторил Намджун несколько развязно. — Подожди. Что там такое? Дай мне послушать ещё твой родной голосок. Ты где?       Окно Скворечника загорелось. Я наблюдала за этим, застыв, точно в оцепенении. Тревога кололась через одежду. Или это был холод? — Ничего, Намджун, я звонила, чтобы удостовериться, что всё порядке, — пробормотала я, не отрывая глаз от тёмного силуэта дома, возвышающегося среди деревьев. — А что, были поводы думать иначе? Тебя беспокоит что-то?       Я издала сварливый вздох и закатила глаза. — Вдруг показалось, что ты уже можешь валяться мёртвым в какой-нибудь канаве. Стало не по себе, и я решила удостовериться, что ты жив. Ты не успокоишься, пока не получишь детальный отчёт, да? — Что за жуткие вещи у тебя в голове? — в его голосе зазвучал небрежный смех. — Не переживай. Если умру, тебе позвоню в первую очередь. — Иди ты куда подальше со своими шуточками, — злобно прошипела я, — я некрасиво поступила, заставив вас с дядей переживать. Но я хотя бы не измывалась над вашим волнением. Больше звонить не буду! — Подожди-подожди, — вдруг он смягчился до неузнаваемости, и как всегда в животе от этого червём зашевелилась неловкость, — извини. Конечно, звони, когда хочешь. И даже когда не хочешь. Вообще, звони хоть каждую минуту, я буду только рад. Просто это мило, твоё беспокойство, но это зря, честное слово. А я сейчас дома, ем яблоко и читаю «Двенадцать стульев». Это такой русский роман. Как видишь, всё в порядке.       На какое-то время воцарилось молчание. Нечто странное мерещилось мне в его голосе, непривычное, но вместе с тем и смутно знакомое, однако я не могла понять, что именно. Как бы там ни было, а стало гораздо легче. Я в очередной раз глубоко вдохнула, медленно выдохнула и теперь уже сделалась почти невесомой. — Хорошо, — произнесла я глухо, — спасибо. — А о тебе знаешь, почему вспоминал? — Почему? — Тут есть такая интересная цитата, — он воодушевлённо и, в очередной раз, несколько развязно усмехнулся, откусил от яблока, прожевал его и только после продолжил с задорной звонкостью. — «Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка». Скажи же, это прям про твоего бойфренда! — Я кладу трубку, — холодно отчеканила я. — Ну, подожди! — заревел он сквозь смех. — Не бросай!       С той стороны линии донёсся его раскатистый хохот. Я раздражённо постукивала носком ботинка по земле. «На кой чёрт я вообще позвонила?» — Где ты сама? — его будничные вопросы прерывались остатками смешинок. Мягких смешинок. — Что делаешь? — Иду на двойное свидание с Чонгуком и его японкой, — говоря это, я не отрывала глаз от жёлтого окна Скворечника, — с которой хочу его свести, помнишь? — Помню, — проговорил он, — куда идёте? — Сама толком не в курсе. В какой-то европейский ресторан. Тэхён знает дорогу.       Намджун протяжно помычал. — Волнуешься? — Вообще-то, есть немного. — Не переживай, — судя по звукам, в этот момент он потягивался, — просто будь собой. Этого будет достаточно, чтобы очаровать кого угодно.       Тут вдруг окно Скворечника снова сделалось чёрным, и, прежде, чем я успела среагировать, отворилась входная дверь. — Мне пора, — в панике спохватилась я. — До встречи. — Эй, подожди — позвал он, и снова эта странная нежность в голосе, — расскажешь потом, как всё прошло? — Да-да, хорошо, — отмахнулась, потому что силуэт Тэхёна уже взглянул на меня с крыльца и засеменил в мою сторону. — Извини, я тороплюсь. — Спасибо, что позвонила. Может, куда-нибудь сходим?       Мне стало вконец не по себе. «Не разговаривай так со мной, — хотелось шикнуть в трубку, — люди могут подумать не то… они уже думают не то!» Ким Тэхён маячил где-то среди деревьев. Он, конечно, успел заметить, что я с кем-то говорю. — С чего вдруг? — подозрительно хмыкнула я, чтобы увести разговор из того странного ласкового русла, в которое его занесло. — Ты решила отомстить и тоже сказать что-то обидное? С того вдруг, что я хочу тебя увидеть. — У тебя есть твои замечательные «они», которым ты можешь рассказать всё на свете. — Ты что, ревнуешь?       «Что с ним сегодня такое?» — Нет, не знаю, зачем я это ляпнула. Всё в порядке. Извини, мне правда пора.       Я сбросила трубку и убрала телефон в карман. Спустя несколько секунд Тэхён появился из-за ворот. — С кем болтала? — подходя, осторожно и мягко спросил он, как будто хотел проверить, можно ли со мной уже говорить или я ещё злюсь. — Не представляешь, что я сейчас видел.       Забыв про Ким Намджуна, я нахмурилась и спросила: — Что? — Чуть не помер со страху, — почему-то Тэхён заговорил тише, — там Чимин сидел один-одинёшенек в гостиной, в кромешной темноте.       Я бросила в сторону Скворечника резкий взгляд. Дом темнел на фоне ночного неба чернильным пятном. Ни одно окно в нём не светилось. Место выглядело пустым и безжизненным. — Что он делал? — В том-то и дело, что, похоже, ничего, — Тэхён тоже обернулся к дому, — он даже не отреагировал на меня поначалу. Я зашёл, включил в прихожей свет, прошёл в гостиную, а там на диване он. Сгорбился и сидит, как неживой. Меня чуть инфаркт не хватил. Ну, я споткнулся, ругнулся и всё такое… а он даже не шелохнётся. Тогда я подошёл к нему, стал звать. Тут-то он подскочил и от испуга покрыл меня благим матом. Ну даёт!       Я невольно поёжилась. И теперь в этом пустом доме безмолвная тень Пак Чимина разгуливала меж этажей. В темноте под его плавными шагами скрипели старые ступени. А сам он не замечал ничего вокруг. «Да что с ним, и правда, такое? — я отвернулась от дома. — Нет, что происходит с нами со всеми?» Чонгук не желал расставаться с обезболивающими, Чимин ни на секунду не расставался с оружием, Намджун скрывал загадочных «их», стал усиленно заниматься спортом, копался у себя дома в каких-то бумагах и вообще объявил себя предателем Многорукого Дэнни, Тэхён ударился в паранойю и рисковал сдать наш план побега с потрохами, а я устраивала истерики в примерочных. — Он не объяснил, в чём дело? — Шутишь? Как ты это представляешь? — Тэхён криво усмехнулся. — Он усаживает меня рядом, кладёт руку на плечо и изливает душу? — Что, вообще ничего не сказал? — Просто предупредил, чтобы я был осторожнее. — Осторожнее? — я смочила слюной пересохшее горло. — Это ещё значит?       Тэхён небрежно пожал плечами. — Сказал, — он выдержал огромную паузу, — что дела в организации плохи. Попросил лишний раз не болтать. Ни во что не ввязываться и сидеть тихо. — А ты что? — А что я? Конечно, я согласился. У него был такой вид, что было сложно ему отказать. Дэнни мне не звонил с тех пор, как я болтался с Шугой. Ни с кем другим я тоже не связывался. Так что уже несколько дней я вообще ни сном, ни духом, что там у них всех происходит. Странно всё это. — Чимин прямо так с порога и начал проповедь? — Я спросил, что с ним творится, и он на пару минут выпал в транс. А потом сразу набросился с предостережениями. — Он точно что-то знает, — я не заметила, как снова стала нервно притаптывать ногой, — если уж он боится, то и нам тоже стоит.       «Плохие времена в организации, да? Что вы там поделываете с вашей компанией, Ким Намджун?» — Да, — Тэхён облизнул губу и обернулся ко мне, — надо держаться подальше от всей этой заварушки. Мне повезло, что я мелкая сошка. Пересидим бурю, а сразу после «Алмаза» уберёмся отсюда.       «Нет», — подумала я про себя. Ни о каком «Алмазе» речи быть не могло. Однако в ответ я лишь кивнула. Я отточила до непревзойдённого мастерства навык не замечать шероховатостей в планах, которые мы сочиняли. Вдруг к тому моменту все разрешилось бы? Намджун и его пресловутые «они» победили бы, и мы бы спокойно покинули город. По крайней мере, теперь не нужно было уговаривать Тэхёна отвернуться от босса. Хоть какие-то плюсы. — Кстати, об этом, — Тэхён вдруг расплылся в тёплой улыбке, — мой сюрприз. Идём.       Он схватил меня за руку и потащил за собой. — Куда? — недоумевала я на ходу. — Какой сюрприз? Он не в Скворечнике?       Тэхён будто и не слышал. Намертво вцепившись в моё запястье, он галопом слетал с холма, и мне приходилось нелепо и вприпрыжку поспевать следом. У самого спуска я невольно обернулась назад: вот, от Скворечника осталась одна только крыша, а вот, он скрылся из вида совсем. Когда же я снова взглянула вперёд, Тэхён как раз резко притормозил, отпустил мою руку и сделал шаг в сторону. — Вот, — улыбаясь и тяжело дыша, он выплёвывал густые облачка пара. — Специально поставил подальше, чтобы ты чего не заподозрила.       Мы находились на углу пустого квартального перекрёстка, за нашими спинами поднимался тупик, а прямо спереди перпендикулярно ему проходила узкая и безжизненная в этот час дорога. На ней, у обочины был припаркован чёрный автомобиль. С несколько секунд я глупо пялилась на него, озадаченно сдвинув брови и не понимая, о чём идёт речь. А после сделала Тэхёну подарок в виде ошеломлённой физиономии. — Ты… — пролепетала я, переводя взгляд с него на автомобиль и обратно, — это… — Это моя машина, — торжественно и деловито объявил Тэхён, — то есть, наша. По-настоящему наша. Я купил её у торгаша, скупающего, слегка подправляющего и перепродающего подержанные машинки. Так что в этой стране нам есть, куда возвращаться. Не сказать, что она шибко моложе старичка Хёндая, — он сделал шаг в сторону автомобиля и с нежностью родителя провёл ладонью по капоту, — но характеристики у неё получше. А ещё она наша.       Только тут я наконец пришла в чувство и пронзительно охнула. Вскрик этот был преисполнен восторга и ужаса одновременно. «Господи, я даже не подумала о машине!» — Тэхён, это потрясающе, — на одном выдохе вымолвила я. — Мне даже в голову не приходило. — Это ещё не всё, — вкрадчиво продолжил он.       Я подняла на него глаза. Тэхён полез под плащ, во внутренний карман, и достал оттуда небольшую карточку, которую протянул мне. В несколько шагов я преодолела расстояние между нами, взяла карточку и принялась рассматривать её в свете фонарей. На ней были фото, имя, дата рождения… и наименование документа. — Права? — пролепетала я. — Тоже настоящие, — ответил владелец прав, — я записался в автошколу на следующий же день после того, как мы с тобой разыграли ссору перед твоим дядей. Сдал экзамены на днях экстерном. Водить меня учил один парень из организации давным-давно, когда я только начинал работать на Дэнни, и тому нужны были водители, так что на экзаменах было легко. И теорией, и практикой я владею более чем сносно. Фальшивые права тоже сделал для меня один наш парень. Вот они, — он достал из кармана другую карточку, почти идентичную той, что была у меня, — меня ни разу не тормозили на дорогах, но если бы были какие-то приводы, фальшивость прав бы тут же вскрылась. Это бы легко вывело меня на Дэнни… точнее, его на меня. — Теперь ты с ним не связан, — от ошеломления почти шёпотом произнесла я. — Лол, — усмехнулся он, — вообще-то, я всё ещё живу в Скворечнике и ношу его оружие. Но всё это вопрос времени. К тому моменту, как соберёмся бежать, я хочу оборвать все связующие нас ниточки. В его доме я живу на птичьих правах, без каких-либо документов, так что достаточно будет просто оттуда съехать. Оружие его я тоже не вывезу за границу. Даже если оно мне понадобится для чего-нибудь в будущем… что ж, не везде добыть пушку так же сложно, как у нас. — Ты всё продумал. Это удивительно. — Это твоя заслуга. — Вовсе не моя… я даже о машине не подумала, — прошептала я, сонно взмахнув ресницами в сторону автомобиля.       Он бесшумно хохотнул. В улыбке Тэхёна всегда было что-то робкое и мальчишеское. Худее нормы, выше среднего, тише и непонятнее остальных. Но школьный психолог волновался зазря: на самом деле в его загадке было мало зловещего. С нерешительным, восторженным любопытством нищего, глядящего издалека на красочные витрины дорогих магазинов, он смотрел на огромный мир. Он мечтал быть его частью, но не был уверен, имеет ли право. — Нет, ты не должна обо всём этом думать, — хмыкнул он, — я обо всём позабочусь. А ты позаботишься обо мне.       Мы какое-то время простояли в молчании. Город мерцал где-то в стороне, нас укрывала холодная зимняя ночь. Тэхён любовался своим подарком. — Посмотри на меня, — ласково попросила я.       Он повиновался. Из его глаз искрилось доверие. Где-то в груди снова кольнуло некое неприятное понимание, но я отмахнулась. Неловко приблизилась, зачарованно прикрыла глаза и совсем легонько губами коснулась его губ. До сих пор не могу сказать, правильно ли поступила. Он увлёк меня в затяжной поцелуй, очередной за сегодня — я сама это начала и прекрасно осознавала последствия. Всё-таки он обманул, что ничего не изменится. Пусть и не стал выставлять напоказ, но скрывать тоже больше не хотел. Земля ушла из-под ног, когда он переплёл с моим свой язык, когда оторвался и разглядывал меня незнакомым, лоснящимся взглядом. После он поцеловал меня снова: смазано и неосторожно — я поддавалась. Но напряжение тонкой нитью проходилось по омуту рассредоточенного рассудка, натягивалось, как струна; наконец я вежливо, но твёрдо уперлась ладонями ему в грудь, выставляя невидимый барьер.       Этим барьером я и разбивала ему сердце. Из-за этого барьера и не стоило начинать.       В лёгкие забился морозный уличный воздух: отрезвил чересчур резко, вернул в реальный мир. Как глоток воды прямиком из проруби, освежающий и колюче острый. Я коснулась опухших губ и глупо осмотрелась. У Тэхёна был вид задремавшего в автобусе пассажира, вдруг проснувшегося и обнаружившего, что он проехал свою остановку. Наши взгляды встретились. — Извини, — пролепетал он, тут же отводя глаза.       Он и сам сразу понял, и от меня не стал скрывать, что произошло. «Я не буду ничего говорить, и ты не будешь ничего замечать, — пообещал он мне совсем недавно, когда мы сидели за чашками остывшего кофе у меня, — всё, как раньше». А сейчас… это было нарушение нашего договора. Вот только нарушила его я. Он не должен был извиняться. — Ничего, — мягко сказала я. — Это выходит случайно. Я ни на что не намекаю. Это твоё признание, потом дурацкая ссора, я… сегодня немного на взводе, сам по себе. А ты очень красивая, всё не насмотрюсь на твои кудряшки, — он вдруг качнул одну мою кудряшку пальцем; голос у него был рассеянный, — долго наводила эту красоту? — Тэхён, всё в порядке. Не переживай так. И не извиняйся, пожалуйста.       «Как сказать ему, что мне всё понравилось, но при этом так, чтобы не продолжать?» Тэхён участливо кивнул головой, однако вид у него всё же был несколько разочарованный. Это не те слова, которые ему хотелось бы слышать. Я неловко переминалась с ноги на ногу, чувствуя, что поступаю неправильно, и не понимая, почему. Мне хотелось извиниться, однако я не смогла бы объяснить, за что извиняюсь. Он облизнул губу и помолчал, тупо уставившись в никуда. «Я испортила момент?» — Ну что, поедем?       Я почти кивнула, но зачем-то напоследок снова обернулась на Скворечник. — Может, — аккуратно подала голос я, — позовём Чимина?       Тэхён владел исключительным искусством распространять своё настроение, никак не прибегая при этом ни к вербальным, ни к невербальным выражениям. Я тяжело вздохнула, заранее угадывая, что он собирается сказать. — На этот раз я эту чушь о радуге и дружбе слушать не стану, — прогудел он бархатным тенором, — вчера ты уговорила меня на это, и что из этого вышло? Забыла, что случилось в лифте?       Колючий ночной воздух, казалось, ещё пуще ощетинился. — Но он был прав, — нахохлилась я, — он сказал то, что было у всех на уме.       В раздумьях Тэхён пошевелил челюстью, отвечая мне решительным, твёрдым взглядом… и тем не менее, понимая, что бить ему нечем. — Может быть, — медленно проговорил он, — а может, Чонгук просто дождётся, когда выздоровеет, и всё будет в порядке. — Ты будешь уподобляться ему и притворяться, что ничего не происходит? Он полез отжиматься, — незаметно для себя я перешла на шёпот, — с больным плечом, когда едва может шевельнуть рукой. Это адекватное поведение? — Ладно, ты права, — отступил он с тяжёлым вздохом, — мне самому это не нравится. Но его всё равно лучше не приплетать. Я надеялся, что Чонгук отвлечётся, развеется и немного придёт в себя. Теперь представь: все мы болтаем, хохочем и отлично проводим время, а сбоку сидит этот осёл и корчит весь вечер кислые физиономии. Какое тут веселье, а?       Да, это была правда. Я отчаянно покосилась в сторону тупика. — Он может быть в очень сложном положении… а мне кажется, что так и есть. — Я не так упрям и наивен, как ты, — Тэхён был непреклонен, — чтобы находить знаки там, где мне просто отчаянно хочется их видеть. — Разве тебе не кажется странным, что он слоняется там по пустому дому в темноте? — Мне кажется странным, — холодно произнёс он, — что тебя это так сильно волнует. — Да брось ты, — я отчаянно фыркнула. — Ты правда не понимаешь? Он может перейти на нашу сторону. — Это ты не понимаешь, — прогудел он, — это невозможно. Его больше нет. Есть только он и Дэнни. А подключать к нашим бедам Дэнни мне хочется в последнюю очередь.       Поднялся ветер, и мы замолчали. Скворечника не было видно. Дорога уходила вверх, в невнятные оттенки чёрного. — Я всё-таки пойду попытаюсь его позвать, — нерешительно обернулась я к Тэхёну. — В прошлый раз он согласился. Может, и в этот согласится. Как раз загладим ссору.       Тэхён выглядел удручённым. — Я сделал тебе подарок, а ты думаешь о Пак Чимине.       «Понимаю, как это, должно быть, выглядит». Но Пак Чимин располагал какими-то сведениями… полезными для так называемого предателя. — Извини, — с нежностью произнесла я, — это ничего не значит, просто интуиция. — Интуиция? — хмыкнул Тэхён. — Или твоя наивность?       Мы посмотрели друг на друга. Я мягко улыбнулась. Он вздохнул, вынужденный стереть с лица выражение злости. — Ладно, иди промой ему мозг. — Я предпочитаю выражение «лечить душу». Пойдёшь со мной? Если позовём вдвоём, может, будет убедительнее. — Что-то мне подсказывает, что как раз наоборот. Я не могу терпеть его надменные физиономии, как ты. Рюджин, давай не будем его звать, а? — Для галочки надо, — покачала головой я.       Вздохнув ещё раз, теперь совсем уж грузно, Тэхён сдался. — Всё равно он откажет, — буркнул он. — Надеюсь, откажет.       Мы поплелись назад, и очень скоро Скворечник снова появился в поле зрения. Я набрала в грудь побольше воздуха, волнуясь незнамо перед чем. Пак Чимина поставили во главе нового бюро, само знание о котором угрожало лишением жизни. Совсем недавно он встречал курьера с пистолетом за пазухой… сразу после того, как нашли Птичника. Он знал о том, что творится в организации и, вероятно, знал о том, что делает Дэнни Многорукий, чтобы поймать предателя. Он знал.       Тэхён не стал заходить за ворота. Я побрела одна по небольшой аллее, укрываемая глухой тенью ясеней и вязов.       «Домик старый, но милый, да и среди деревьев. Скворечник, чтобы вам было, где перезимовать… это только до тех пор, пока вы не поднимитесь на ноги, друзья. Пока вы не проснётесь однажды и не поймёте вдруг, что вполне способны заиметь собственное гнёздышко и что ваш старина Дэнни вам больше не нужен». Хотя эту речь мне передавал Ким Тэхён, в моей голове она звучала убедительным голосом Дэнни.       «Лжец, — я стиснула челюсти, — с тобой они никогда не встанут на ноги. Они будут вечно обязаны тебе до тех пор, пока не погубят себя за твои интересы».       Я ступила на крыльцо, отворила входную дверь и зашла в дом. Дверь захлопнулась за спиной, и меня окутала бархатная тьма. Я помялась немного у самого входа и сделала пару неуверенных шагов вперёд, ничего перед собой не видя. — Чимин? Ты здесь?       Стены отвечали тяжёлым молчанием. Не знаю, сколько вот так я простояла в тишине, не находя смелости снова заговорить, включить свет, сделать хоть что-нибудь. Мгла усыпляла органы чувств. Когда наконец обернулась в сторону, чтобы найти выключатель, я услышала шорох со стороны гостиной и обомлела. Пол скрипел под чьими-то приближающимися шагами. Наконец из глубины непроглядной тьмы, но по ощущениям — прямо из прохода, ведущего в гостиную из прихожей, донёсся голос Пак Чимина: — Что ты тут делаешь?       Вдруг спохватившись, я протараторила до того буднично и звонко: — Да вот, думала пригласить тебя с нами, — что это, учитывая обстоятельства, прозвучало нелепо. — Всё шуточки? — вяло вздохнул голос. — И откуда в тебе столько прыти? — Мы идём в какое-то европейское местечко. Там и живая музыка будет, кажется. — Спасибо за приглашение, но нет. Вчера ты убедилась, что ничего хорошего из этого выйти не может. — Вообще-то, ты вчера правильно поступил, — заявила я, — мы с Тэхёном замечали, что Чонгук чересчур балуется таблетками. Но он отмахивался от неловких вопросов, и мы сдавались, потому что не хотели ссориться. А ты взял и сказал всё, как есть, в лицо. Это ему, возможно, даже полезнее будет. — Рюджин, — в темноте было слышно, как он снова вздохнул, — что ты здесь делаешь?       Я опустила руки, которые до этого сцепила друг с другом, нервно теребя рукава. Если вдуматься, он крайне редко звал меня по имени. — А ты что делаешь, если не секрет? — решила я не ходить вокруг да около. — Напугал Тэхёна до полусмерти. — Я у себя дома. Это он меня напугал. — Ты снова выхватил пистолет, когда он над тобой появился?       Гнетущее молчание стен. — А ты всё-таки запоминаешь детали, — медленно проговорил Пак Чимин, — которые следовало бы забыть, да? — Предупреждаю сразу: Тэхён на улице, и убить меня без свидетелей не получится.       Из глубины прихожей донёсся рваный смех. «Он смеётся над моей шуткой?.. Это точно Пак Чимин, или в темноте я спутала с ним кого-то другого?» — Не обижайся на Чонгука, — сказала я, — ты сам видел: он брякнул бы что угодно, лишь бы ему можно было и дальше глотать таблетки. Если бы не ситуация, он бы оценил, что ты приехал. А… ну и ещё, тебе стоит самую малость поубавить командирский тон, он их чуть-чуть задевает. И, наверное, лучше перестать взрываться и бросаться на всех из-за мелочей. И тогда всё точно будет тип-топ!       Он продолжал почти неслышно смеяться. — Ты говорила, — произнёс он, не обратив никакого внимания на мою болтовню, — что хочешь подружиться?       Возникла недолгая пауза. — Да, а что? — Я могу поинтересоваться, почему?       Это было что-то странное. Чтобы Пак Чимин, который в прошлый раз наотрез отказывался отвечать на самые невинные вопросы, вдруг решил спросить что-нибудь сам? Я чувствовала какой-то подвох. В его голосе звучало едкое шипение. Едва-едва ощутимое, скрытое за мягким, сладковатым от природы тембром. Тем не менее, я аккуратно произнесла: — Просто, мне кажется, тебе нужен друг. У тебя плохой вид… вот. — И почему тебе кажется, что этот жребий должна взять на себя именно ты? — он говорил спокойно, ровно, монотонно. — Спасение утопающего — дело рук самого утопающего. Да и не так уж у нас много общего. — Ну, вокруг, похоже, не так-то много других желающих, — я вздохнула, — и я не против.       На какое-то время снова воцарилась тишина. — Ты решила всё сделать сама-а, — вдруг разразился из пустоты его голос, на этот раз ехидно растягивавший слова, — ты — огромная умница, — клацнул он, — девочка с амбициями. Таких обычно выбирают старостами в школах. Им всегда всё надо. Все люди, как люди, но не эти эпизоды. Они хотят быть везде, хотят заполнить собой любое место, в которое попадают. И они так свято уверены, что делают миру одолжение одним своим существованием, что тебе до ужаса, — он сделал глубокий вдох и буквально выплюнул на выдохе, — до ужаса хочется их пристрелить. Нет ничего, что не входило бы в сферу их обязанностей. В каждой бочке затычка, как говорится, да?       Я стиснула челюсти, не находя силы выдохнуть. На моё счастье, в темноте невозможно было бы различить, реши я вдруг расплакаться — Хорошо, извини. Я больше не буду.       Чимин, тем не менее, продолжил, тихо смеясь: — Будешь-будешь. Такие, как ты, пока не добьются своего, не отцепятся. А вот по поводу того, чего ты добиваешься… — усталый вздох, — Тэхён вот-вот слетит с катушек, заметила? Ведёт себя, как круглый дурак. Бестолочь, что с него взять? — он задумчиво помычал; я не понимала, к чему он клонит. — Но в наше время опасно быть бестолочью. Он вот-вот натворит какую-нибудь невообразимую тупость и испортит своё и без того непрочное положение, — тут он задорно клацнул языком, как бы подводя итог, но спохватился и продолжил, — а, да, о его положении. Если так посмотреть, он почти никто. С одной стороны, это как бы хорошо, с другой — кому, к чёрту, какое дело, если завтра ему продырявят башку где-то, куда Дэнни пошлёт его исключительно за тем, чтобы ему там продырявили башку? Проклятье. Звучит страшно… согласна? Другое дело — я. О-о-о, я уже рыба покрупнее. Но меня ещё попробуй расколи. Помогу я в случае чего или по приказу Дэнни сам отправлю нашего бестолкового друга ловить пулю? А-а, ч-щёрт меня разберёт… если бы только я был чуточку понятнее. Что, чёрт побери, творится у меня в голове?       Никогда прежде не видела, чтобы Пак Чимин вёл себя так артистично. Его голос скакал, как пианинная токката, а не разливался привычной прохладной волной. Но гораздо важнее было то, что он говорил. — И что? — промямлила я несколько визгливо; язык еле ворочался во рту, словно ватный. — Скажешь, что презираешь меня за эти мысли? — Что? Не приведи Господь! — он снова хохотнул. — Мне просто нравится их озвучивать и видеть твоё лицо. Тут темно, конечно, но я всё равно вижу. Это просто умора. — Может, я и хотела бы видеть тебя на нашей стороне, а не на стороне Дэнни в случае чего, — протараторила я, — я это признаю. — Спасибо за честность. Но ничего героического и достойного в этой честности нет. Я и так прекрасно всё это знаю. — Я не считаю, что сделала что-то подлое. Я хочу убедить тебя быть с нами не только для нас, но и для тебя тоже, — снова смех, долетающий до меня из темноты. — Если бы я считала, что ты совсем безнадёжен, — мне не хватало воздуха, — если бы я искренне и без оглядки верила, что ты просто-напросто такой же закоренелый мерзавец!.. Я бы даже и не пыталась тебя трогать! — Ты хочешь сделать меня своим значком гёрлскаутов, это я тоже понимаю, — торжественно и игриво пролепетал он. — Но нехорошо принимать людей за кубки, которые можно поставить на свою омерзительно чистенькую полочку.       По правде говоря, это было самое обидное, что мне когда-либо говорили. Самые плохие, самые уничижительные мои мысли о самой себе извлекли наружу и швырнули их мне в лицо. Ещё и в такой момент. — Считай, как хочешь, — выдохнула я как можно ровнее, но голос всё-таки дрогнул, — может, я и ошиблась.       Разве это был ответ? Скуление побитой собаки — вот что это было такое. — Кое в чём ты всё же права, — произнёс Пак Чимин, голос невесомый, гулкий, как дуновение сквозняка, — в конечном итоге мне, наверное, не хочется быть закоренелым мерзавцем. Но наша дружба решительно невозможна. Мы не в детской сказке, где всё обратимо — всякое бедствие сохраняется, а не исчезает бесследно, и новые после копятся к предыдущим. Не переживай обо мне, у меня уже есть друг.       Я мгновенно посуровела. — Он тебе совсем не друг. — Вопросы дружбы я с тобой обсуждать не буду, — вымолвил Чимин с лёгкой полуулыбкой в голосе, — у нас слишком разные взгляды на жизнь. Разговор так или иначе перейдёт в брызги слюной.       В ту секунду я его почти не слышала. — Какие золотые горы он и тебе наобещал? Точно так же, как другим наобещал того, чего им больше всего хочется. Всё это враньё, и если ты этого не видишь, ты отнюдь не такой умный, каким мне казался. Почему ты боишься нового бюро? Почему ты сидишь здесь без дела и от каждого шороха тянешься к пистолету? Почему ты ни капельки себя не жалеешь, как жалею тебя я, Чонгук, Тэхён — все мы?       Едва слышный смех, словно шёпот травы на ветру. — Вообще-то, ты была права, я мало что делаю за исключением работы и танцев. Танцевать что-то совсем нет сил, работы на сегодня тоже нет, а спать пока не хочется. Вот и сижу тут совсем без дела. Может, посоветуешь какое-нибудь кино?       Я не верила своим ушам. — Ты решил от меня отшутиться? Да что на тебя нашло? — Ты не услышала, наверное, — ответил Чимин, усмехаясь, — но я немного пьян. — Пьян?! — Немного. — Мне говорили, что ты не пьёшь. — Эти двое много что говорят, а толку мало. Они идиоты, ты не заметила? Впрочем, с кем я разговариваю…       «Он пил с Дэнни? Или один?» — И всё-таки, они ни разу не видели тебя пьющим. Давай-ка я включу свет, надо на тебя взглянуть вот так. — Нет, оставь, как есть.       Я развернулась к выключателю и щёлкнула по нему. Вспышка озарила помещение, и тёмная коробка, в которой мы находились, стала прихожей Скворечника. Чимин стоял в проходе в гостиную. Как только загорелся свет, он слегка отшатнулся, зажмурил глаза и закрылся от лампы ладонью. Решительным шагом я направилась в его сторону, остановилась на расстоянии двух метров и внимательно вгляделась в его лицо. Действительно, он был не вполне трезв! — Печальное зрелище, — заключила я.       Чимин окинул меня пьяным взглядом, как бы ища, чем крыть. — Могу сказать то же самое, — цокнул он в конце концов. — Мне, вообще-то, сделали комплимент, — я хмыкнула, оглядывая себя. — Сказали, что я выгляжу хорошо, как никогда. — Это всего лишь значит, — на его лице появилась овцеватая улыбка, — что прежде ты выглядела ещё печальнее.       Мы простояли так где-то с полминуты. Я изучала его хмурым взглядом исподлобья, а он щурился от света, выделывал пьяные гримасы, не шатался, но на ногах стоял нетвёрдо — казался непривычно слабым, рассредоточенным и уязвимым. Периодически его сотрясало нечто, должно быть, ужасно смешное, и он пьяно хихикал в сторону. Глаза-щёлочки, слащавая улыбка — ну совсем-совсем на себя не похож. — Скажи уж, пока ты пьян. Есть надежда оттяпать тебя на нашу сторону? Если начистоту.       Что-то точно творилось. От него веяло историей: зловещей, тягучей, засасывающей медленно и нежно, точно в болото. Бюро? Что ж это за бюро такое, что у него шарики стали заезжать за ролики. Чимин поднял брови в деланном удивлении, будто в душе не чаял, о чём это я, но тут же стал совсем угрюмым, глубоко печальным. Даже дымку нетрезвости как рукой смахнуло. — Рюджин, — проговорил он, — хочешь, дам совет? — Конечно.       Недолгое молчание. — Выходите из игры, — пьяные красные глаза смотрели серьёзно и твёрдо, — не просто из организации, а из игры в бандитов вообще.       Лампочка в прихожей слегка мигнула, но мне могло и померещиться. — Я не… — Можешь не распинаться о верности и преданности нашего с тобой общего приятеля, я прекрасно знаю, что её нет в помине. Не бойся, птичка, это ни для кого не сюрприз, даже для самого Дэнни. Он бизнесмен и прекрасно понимает, что люди с ним в первую очередь из-за лёгких денег, а не из-за любви к его очаровательной персоне. В мирное время умы ещё может занимать такая побрякушка, как кодекс, да и страх облажаться и получить за это — тоже, но когда слишком сильно пахнет жареным, баланс в таком деле, как наше, мгновенно рушится. Мы годами занимаемся тем, что воздвигаем карточные башни, которые падают от первого же сквозняка — считай, ничего и не было. Кто-то садится за решётку, кто-то просто машет ручкой, кого-то находят в подворотне с десятью колотыми в живот — таких много, и в глубине души каждый понимает, что рано или поздно этим кем-то может оказаться он сам. Сейчас, — Чимин вздохнул, отвёл красные глаза в сторону; снова посмотрел на меня, — ещё потрясение, одно, пусть два. И всё затрещит по швам, поверь мне на слово, я всё-таки кое-что да знаю. Не стоит вам быть здесь, смотреть на всё это, наживать страхов и лезть под горячую руку. Угрожает ли сейчас всё вокруг вашему союзу? Вот тебе самый прямой и честный ответ — да.       Мы уставились друг на друга. Помедлив, Чимин вдохнул и продолжил: — Соберите вещи, немного денег, выйдите под утро в тёмный час, и не возвращайтесь. Засядьте где-нибудь в маленьком городе, найдите работу и ведите тихую, спокойную жизнь, если кроме друг друга вам действительно ничего не надо. Дэнни вас искать не станет, он даже не вспомнит, как вас звали. В крайнем случае, если ему взбредёт в голову вдруг проникнуться этой историей, я его отвлеку. Убраться отсюда сейчас — самое мудрое решение. Ты же и сама думала об этом?       «Проверка? — я разинула рот, но сказать ничего не смогла. — Блеф?» — Я вижу, ты думала, — спокойно рассудил Чимин, — это умная мысль. Ты правильно смекнула, что Дэнни твоему парню никакой не добрый дядюшка. Но ты всё-таки идиотка, вы оба идиоты, потому что из одной ловушки стремитесь выскользнуть в следующую, точно такую же. Что Тэхён планирует делать? Грабить магазинчики, аптеки, автозаправки, может, даже небольшие банки? Грести кучу денег, жить в роскоши, творить беспредел и, разумеется, никогда не быть пойманным? Рюджин, всех этих бандитов убивает не Многорукий Дэнни, их убивает их образ жизни. Пока вы в игре, кто-то да будет вам угрожать. Если вы правда любите друг друга, если вам не нужно ни денег, ни приключений на задницу, бросайте всё и сосредоточьтесь друг на друге, на реальном мире. Или выходите из всего этого, или вы всё потеряете. Это я тебе гарантирую.       Нужно было что-то сказать, что-то сообразить, поспорить. Однако я никак не скрыла, что задумалась над его словами. Тихая жизнь. Портовый городок, работа, обеды в перерывах, мансардный потолок, маленькая кудрявая собачка. Далёкий, оранжево-лиловый, пропахший халлабонами пейзаж. Даже дядя не был бы против, если бы я пообещала ему, что с опасными делишками покончено. Можно было бы извиниться перед ним за всё. Приглашать его в гости время от времени. Было бы здорово. Очень, очень здорово…       Но нет. С Ким Тэхёном можно было только бежать. Оседать — это не про него. «По сути, — я заглянула в глаза Чимину, — он говорит то же самое, что Ким Намджун». — А как же «Алмаз»?       На секунду он показался растерянным. А после произнёс: — Мы найдём, кем вас заменить. — То есть, Чон Чонгуку от тебя такой же совет не светит. Он, по твоему мнению, в преступную жизнь впишется лучше, или ты просто любишь его меньше? — Во-первых, — Чимин вздохнул, — я завёл этот разговор только потому, что верю в шанс достучаться. Как думаешь, что мне ответил бы Чон Чонгук, окажись он сейчас на твоём месте?       Я сжала губы в тонкую нить, но в конце концов покивала, невольно соглашаясь. — А во-вторых? — А во-вторых, пусть пока побудет в Сеуле, у меня на виду. Как дозреет, я и ему предложу отправиться в свободное плаванье, но не сейчас. Даже если он согласится, пока что свобода для него ещё более опасна, чем организация. Тут хотя бы какая-то стабильность: работы у него всё равно пока нет из-за травмы, а чересчур баловаться таблетками я не позволю. — Чимин, — медленно, почти по слогам проговорила я, — я спросила: можно ли перетянуть тебя на нашу сторону?       Уголки его губ дрогнули в слабом намёке на улыбку. — Нет, — оповестил он легко и простодушно, как будто задувая свечу, — нельзя. — Ясно, — я медленно выдохнула, отрешённо отвела глаза в сторону, к лестнице наверх, к арке в тёмную кухню.       Он терпеливо молчал, отпуская меня в полёт по бесформенным рассуждениям. А когда мы наконец снова встретились взглядами, грустно заключил: — Ты не согласишься на моё предложение.       Я коротко кивнула. — Не могу его принять, хотя звучит, конечно, ужасно заманчиво.       Тэхён никогда не согласился бы на такое, никогда. — Такая жизнь затягивает, Рюджин, — хмыкнул Чимин, — пока что у вас есть шанс выкарабкаться, но очень скоро спасти вас будет так же невозможно, как меня.       Он был прав, если без обиняков. Мы сбегали от опасности лишь для того, чтобы угодить в новую, а когда и там припекло бы, хотели снова сделать ноги. Чтобы жить в вечном побеге, нужно, чтобы было, от чего убегать. Мы целенаправленно двигались к трагичному финалу. Я видела его так чётко, будто он уже свершился, а все нынешние события выступали просто ретроспективой. — Пожалуй, я хочу спасти вообще всех, — отозвалась я, — и тебя тоже.       Он помолчал. — Не сочти за грубость, птичка, — коротенький вздох, — но как ты собралась это сделать?       Я смерила его взглядом. И поняла, что спрашивал он без ехидства. Между нами повисла нить искреннего непонимания. — Мы все за тебя переживаем, — мягко произнесла я, — может, мы и не сверхразумы, но мы твои настоящие друзья. Если тебя преследуют некие ужасы, которые ты натворил, то я тебя за всё прощаю. А остальные и подавно: ты у них на хорошем счету, они просто обижаются, что это не взаимно. Доверься нам, и мы все вместе обязательно что-нибудь придумаем.       Он не отвечал, но нервы у него как будто были на пределе. — Вы даже самим себе помочь не в состоянии, — только и прошуршал он. — Почему ты нам так сильно не доверяешь?       На его лице мелькнуло болезненное, даже злое выражение. — Подумай о том, что я сказал, — процедил он, — другой возможности может и не быть. — Тут и думать нечего, не глупи. И спасти можно каждого, кто верит, что его ещё можно спасти. Этим я и займусь. — Да на кой чёрт я тебе сдался? — Жалко тебя, дядь. Ты себя в зеркало вообще видел?       Он закатил глаза. «Наконец хоть что-то привычное». Покивал мне в сторону двери. — Ладно, иди. А, и это. Прошу прощения за всё, что наговорил. Про школьную старосту, затычку в бочке, и вообще. — Да нет, ты всё сказал по существу, — я махнула рукой. — Раньше ты не пыталась водить со мной всякие дружбы. Вот и не глотала слёзы, как сегодня. Настоятельно рекомендую снова заиметь такую позицию. — Не было никаких слёз, даже и близко! — фыркнула я, хотя это была ложь. — И ты сам объявил перемирие, если помнишь. — Я его разобъявляю. — Нет такого слова.       Он тихо и шипяще ругнулся себе под нос, и я всё-таки рассмеялась. — Ладно, и правда, я пойду, а то меня Тэхён ждёт, — пятясь в сторону двери, заключила я. — Ты точно не хочешь пойти с нами? — Я вот не совсем понимаю, что ты ему сказала? «Ты подожди, а я пойду покумекаю», — что ли?       Я застыла. Картинно нахмурилась. — Примерно так и было. — А он что? — Умолял тебя не звать.       Он рассмеялся. И цокнул: — Всё равно позвала же. — Я знала, что ты откажешься. — Я сейчас возьму и соглашусь — исключительно вам назло. — Это будет вредно для девушкотерапии Чонгука. Но, в принципе, ладно, пойдём.       Возникла небольшая пауза. — Неловко просить, но присмотрите там, чтобы он не нажрался таблеток. — Да, так и собирались. — Я прочесал сегодня его комнату после его ухода — у него там целая аптека. — Что? — обеспокоенно встрепенулась я. — Откуда? Он же буквально вчера выписался. Кен ему ничего не давал.       После выписки весь прошлый день мы провели с Тэхёном вдвоём. И нынешний день — тоже. Утром Чон Чонгук был бодрый, развесёлый, макушку мне расцеловывал, яичницу, вот, уплетал. «Когда он успел?» — А чёрт его знает, — точно прочитав мысли, выплюнул Чимин, — я не слежу, куда он ходит и что делает. Где-то он раздобыл ещё. Пока что я конфисковал, что нашёл. Он ещё не в курсе, но когда вернётся и увидит, тут будет ад. Наверное, он немало денег на них потратил. — Ты их выбросил? — Смыл в унитаз: не всё, но большую часть — оксикодон, ещё какие-то финтифлюшки. Перепродал бы, но это торговля на стороне, да ещё и без пяти минут наркотическими веществами. У нас это запрещено по кодексу. — Точно, — вымолвила я, — Дэнни же ненавидит наркотики. Получается, Чонгуку может достаться за злоупотребление? — Нет, Дэнни его не тронет. Но всю эту чертовщину определённо нужно прекращать.       Я потупилась, нахмурившись. — Мы постараемся его убедить, — заключила я, — я пойду, а то мы опоздаем. — Да, иди, птичка. У самого порога, однако, я остановилась и в последний раз обернулась назад. — Ты пил один?       Подумав, Пак Чимин ответил: — Нет. — Значит, праздновали? — я чувствовала, как от этих слов густеет воздух. — Или наоборот?       Нетрезвый, полумёртвый взгляд. Неожиданно изобличительная тишина. Неприятное скользкое чувство, будто всю подноготную о тебе знают. — Тебя заждались, Рюджин. Тебе лучше идти.       «Он ничего не расскажет». — Как думаешь, Дэнни выиграет или проиграет? Он смотрел как-то странно. И бросил: — Не знаю.       «Не знаю». Пожалуй, пока что и этого мне хватало, чтобы немного успокоиться. Стоило только юркнуть наружу, как кожу тут же защипал колючий холодок. Приятный холод, слегка морозный и кусачий, он пришёл на смену туману. Трусцой я пронеслась через короткую аллею и выскочила за двор, где Тэхён устроился на уголке бампера нашей новой машины. Он успел её подогнать. Заметив меня, он тут же встал в полный рост. Настроение его я почувствовала ещё издалека, по одному только силуэту. Это был силуэт раздражённого, нетерпеливого ожидания. Удивительно, как он за всё это время не ворвался в дом с криками. Может, он тоже предчувствовал, что стоит дать мне шанс? — Я здесь, — бодро отсалютовала я, подскакивая к нему. — Ты долго. Он согласился? — Нет.       Тэхён сверкнул, словно молнией, яростным взглядом поверх моей головы в сторону Скворечника. Невольно я рассмеялась, а после потянулась вперёд, кроткими движениями взяла в ладони его лицо и развернула к себе. Он поглядел меня сверху вниз в лёгком замешательстве. На лице всё ещё оставалась гневная дымка. Я не отрывала от него глаз, полностью обратившаяся в затаённую улыбку, и, встав на носочки, почти невесомо поцеловала его одними губами. Он ответил мне отстранённо и чисто машинально, но не успел толком спохватиться и продолжить, потому что я тут же отстранилась, не прекращая улыбаться. Довольно долго он молчал. — Что с тобой сегодня, Рюджин?       Гулкий бархатный тенор. Подозрительный интерес в глазах. — Прорабатываю разные методы. — Покупаешь поцелуйчиками?       Мягко, словно наплаву, он вдруг сделался ближе. Облизнул нижнюю губу. Приложил ладонь к моей щеке. Наконец улыбнулся — снисходительно, в разоблачающей манере. — А что? Честная сделка. Ты даже в выигрыше. — Говоришь как настоящий торгаш. Иди в отдел к Карлику, ему нужны такие таланты.       Я похихикала. Тогда он вдруг прильнул к моим губам — продолжил то, что я оборвала. В очередной раз за вечер нас затянуло в поцелуй. Правда, на этот раз Тэхён не стал ждать, когда у меня начнётся паника, и вовремя отстранился сам. — Ладно, плевать, — усмехнулся он, — покупай, бери за дёшево, обдери как липку, чёрт с тобой. — Йес-с, аджосси попался лопух, — нарочито громко прошептала я, — Тэхён, ты не поверишь, что там было. — Поехали, — кивнул он в сторону подарка, — расскажешь по дороге. Твои туфли я уже перенёс. Этот обалдуй не трогал тебя, я надеюсь?       С этими словами Тэхён взял меня за руку и повёл к двери машины. Кстати, это была Киа Спортейдж 2003-го года, чёрная и просто шикарная, по нашим-то меркам. Внушительная махина по сравнению с голубым драндулетом Хёндаем, да упокоит металлолом его душу.       Я с почти детским восторгом залезла внутрь. Тэхён с преспокойным видом захлопнул мою дверь, обошёл машину и сам влез на водительское сиденье. Я тем временем окидывала любопытствующим взглядом непривычный чёрный салон. Здесь было просторнее, чем в нашем старичке Хёндае, и всё пахло новизной. Машина была приодета и причёсана: как внутри, так и снаружи. Я поёрзала в кресле, проверяя его на удобство, и трепетно провела ладонью по обивке. «Полный восторг».       Тэхён, пристёгивавшийся, заводивший автомобиль и нарочито не смотревший на меня, боковым зрением всё-таки подмечал мои шуршания, и уголки его губ были слегка приподняты. Когда, непривычно мягко проурчав, завёлся двигатель, он негромко произнёс как бы между делом: — Загляни в бардачок.       Я резко уставилась на него и изобразила прищур. — Что там? — Загляни в бардачок, — постучав пальцами по рулю, кротко повторил он.       Закусив губу и давя улыбку, я развернулась и потянулась к бардачку. Тот с едва слышимым щелчком отворился. Я смотрела внутрь с глупым лицом, не зная, куда деть писк восторга, дребезжавший в груди. Взяла столько дисков, сколько смогла, и принялась перебирать их в пальцах. Случались и знакомые, и незнакомые исполнители. Диски эти тоже были совсем новыми — все до одного. — Если покопаешься, найдёшь там ещё флэш-карту, — проговорил Тэхён, — продавец в магазине, хороший такой парень, настоял, что с ней будет удобнее. На ней просто тьма-тьмущая песен. Плейлист составлял этот же самый продавец, за основу взял те диски из бардачка Хёндая, которые ты слушала чаще других.       Я перебирала футляры и рассматривала названия с затаённым дыханием. Тэхён кашлянул: — Мы с этим парнишей неплохо спелись. Он так увлёкся. Сказал, любит делать всякие списки. Около недели потратил, представляешь? Ещё и отнекивался от дополнительной платы. Так что на флэшке уйма песен, но я всё равно взял и диски тоже. Пусть будет, как дань прошлому, согласна? — Я не знаю, что сказать, — пробормотала я, глупо уставившись на бардачок. — Рюджин, — серьёзно заявил Тэхён, вдруг развернувшись, — не нужны мне никакие Бонни. Не знаю, сказала ли ты в порыве чувств или… но я это серьёзно, совершенно серьёзно, — он заглянул мне в глаза, — я… — он тяжело вдохнул, грузно выдохнул, мысли у него сбивались, речь шла невпопад, — да если бы не ты, я… у меня одно только твоё лицо на уме, понимаешь? Но этот проклятый тату-мастер не меньше в тебя влюблён — спроси его прямо, если хочешь. Он увиливает, потому что знает, что потеряет тебя, как только признается. А я боюсь, что он тебя не потеряет, даже если признается. Мне всё хочется тебя как-нибудь ласково назвать, но я не уверен, что имею право. Меня только это беспокоит, что я не уверен, имею ли право. Потому что тут как бы постоянно он, понимаешь?       «Ласково назвать…» Мне стало не по себе. — Нет здесь его. Ты имеешь право. Ты, и только ты.       Тэхён вздохнул. Кивнул, но скорее от бессилия. Я совсем поникла. — Одного моего слова недостаточно, да? — Извини, — он облизнул губу, обречённо покачал головой, как бы нерадивому самому себе, — сегодня, когда я уходил. Ты это с ним по телефону говорила?       Я вздохнула. — Да. Переживаю за него. У него трудности, очень серьёзные. — Понятно. — Просто подожди. Я тебе всё расскажу. Как только мы уедем.       Тэхён встрепенулся: — Правда? — Конечно. Просто сейчас не могу… по многим причинам. В конце концов, есть вероятность, что вы друг друга увидите.       Он хмуро воззрился перед собой. — Полтора месяца.       Я уверенно кивнула: — Полтора месяца, — и добавила, — я это сегодня и правда сказала на эмоциях. Но я, вообще-то, тоже всерьёз.       Тэхён смерил меня странным, будто умоляющим взглядом и скромно кивнул. Я не поняла, радоваться или расстраиваться. Он развернулся и принялся выруливать на дорогу. — Лучше расскажи мне, что там с Чимином. Как же вы долго. Надеюсь, мы не опоздаем.       Я сделала паузу. — Тэхён, он был нетрезвый. Ты не заметил, когда с ним говорил?       Тэхён округлил глаза в искреннем потрясении. — Погоди, что?! Серьёзно? Нет, я не заметил, в гостиной было темно. Но мне сразу показалось, что он ведёт себя странно, - выдержав паузу, он присвистнул. - Я никогда в жизни не видел его пьяным. Ни на одной вечеринке он и капли в рот не взял. Его и Дэнни уговаривал, и многие, он всегда отказывался. Даже мне и Чонгуку доводилось хлебнуть глоток, когда кто-нибудь настаивал, а этот всегда был сух, как пустыня Сахара. Самый заклятый трезвенник из всех, что я видел. Ты уверена, что тебе не показалось? — Уверена, да и он сам признался. И ещё сказал, что пил не один. Возможно, они с Дэнни что-то праздновали. А может, наоборот. — Ушам не верю, — пробубнил Тэхён, — я близок к тому, чтобы развернуть машину и поехать посмотреть…       Я вкратце пояснила ему, что произошло, избегая совета о побеге, который Пак Чимин мне дал. Говорить об этом было страшно: Тэхён гарантированно взбеленился бы, запаниковал и сделал бы хуже. Мутные огни проплывали мимо. Тэхён слушал и не перебивал, при этом пребывая, как казалось, в абсолютном недоумении. Несколько раз он постучал пальцами по рулю, а когда я закончила, заявил: — Всё это дурно пахнет. Что за чертовщина творится? — Вот и мне интересно. — Разговаривать с ним бесполезно, — хмыкнул Тэхён, — мы много раз пытались: и я, и Чонгук. Разве что вот так, когда он пьян… насилу, что ли, соджу в него вливать? Я уже и на такое согласен, честное слово. Я уныло ссутулилась, тщетно стараясь придать очертания туману в своей голове. Самым невыносимым было то, что ответ казался близким, уловимым, досягаемым. Мы блуждали в темноте с завязанными глазами, стараясь нащупать его руками. Он был где-то здесь, но в ладони нам всегда попадалось что-то не то… Вдруг я резко выпрямилась в кресле, как штык. На голову мне камнем свалилось озарение.

У меня тоже был с-е-к-р-е-т.

Я скрывала от друзей предателя. А Пак Чимин… скрывал бюро. Что, если это были два лица одного и того же чувства? Чимин не мог рассказать о бюро, потому что это изменило бы всё… знакомая ситуация. Пусть он играл на стороне Дэнни, а я болела за обратную сторону доски — это не меняло сути. Причина что-то скрывать у нас могла быть либо одна, либо они были разными, но при этом сильно похожими. Значит, то, что объясняло моё молчание, могло объяснить и его нежелание говорить. «Почему я не могу рассказать Тэхёну и Чонгуку о татуировщике?.. — лихорадочно думала я. — Потому что татуировщик играет в том числе и против них, и они не смогут это игнорировать». Предположим, у Пак Чимина такая же причина. Он не мог рассказать друзьям о том, что за бюро открывает Дэнни… потому что это бюро действовало в том числе и против них самих. Это значит, что планы Дэнни были построены так, что могли или даже должны были навредить собственным участникам… то есть, в том числе Тэхёну и Чонгуку. Совет Пак Чимина бросить всё и сбежать заиграл новыми красками. Он говорил, что, узнав о бюро, ребята гарантированно не смогут притворяться, что не знают о нём. С чего бы им не смочь, если к ним самим это бюро не имеет никакого отношения? А вот вести себя как ни в чём не бывало, зная, что над тобой нависла угроза, попросту невозможно. «Дэнни хочет предать участников своей организации… это бюро опасно для нас». Именно поэтому Чимин не находил себе покоя, считал новую работу «сложной» и не мог ничего рассказать. Он был предателем своих друзей и, совсем как я, вынужден был молчать об этом, иначе бы Дэнни Многорукий… не сложно предположить, что бы он сделал. «Это просто трагедия. Это конец. Нам всем крышка», — именно это заявил Чимин, когда со злости проболтался о бюро. Позднее он дал мне слово, что нашим друзьям ничего не угрожает… с чего вдруг ему разбрасываться такими словами? «Я взяла с Намджуна обещание, что его игры не заденут нас, — размышляла я, — возможно, Чимин взял с Дэнни такое же обещание». Однако Многорукий Дэнни — не Ким Намджун. Неужели он согласился? Получается, паранойя Тэхёна в отношении Пак Чимина была вполне оправданной. «Как всегда». Как ни печально, но именно поэтому говорить Тэхёну о своей догадке было нельзя. В конце концов, я могла и ошибаться, но Тэхёну определённо было бы на это всё равно. Преждевременные выводы — его конёк. Эти трое перебили бы друг друга ещё до того, как до них добрался бы Ким Джеук. Я откинулась на мягкую спинку нашей новой машины, окончательно плюнув на и без того разрушенную причёску. Всё равно весь мой образ был безнадёжно испорчен. Лёгкий макияж дополняли следы недавних слёз, заколотые на макушке волосы съехали вниз, платье помялось, а держаться нормально на каблуках я не могла с самого начала. Да и тяжело теперь было думать о свидании. «Чимин, а мы с тобой, может быть, в похожих положениях, да?» — мелькнула в голове мысль. — Говорить с ним буду я, — произнесла я вслух, — а от вас прошу только одного: не устраивать склоки. — Легко сказать! — усмехнулся Тэхён. — Ты забыла, о ком идёт речь? Он сам всегда очень даже не прочь сцепиться. — Ну, требуется всего-то две вещи, — пробормотала я. — Во-первых, не провоцировать его. Во-вторых, не вестись на его провокации. Какое-то время мой спутник помолчал в раздумьях. — Хорошо, я постараюсь, — в конце концов вздохнул он, — но обещать не могу. Из-за твоих рассказов начинает казаться, что существует два Пак Чимина. Один — тот бедолага, про которого ты говоришь, а второй — тихая и скрытная сволочь, которая плетёт козни. Неважно, первое он на самом деле или второе, или всё вместе, мне всё это чертовски не нравится. Я не хочу попасть под раздачу в случае чего. «Наверное, ты всё чуешь правильно». Тэхён мало что мог связать и объяснить логически, но чуйка у него работала на «ура». Остаток пути мы проехали молча. Настроение было странное, вдруг навалилась жуткая усталость от творящегося безобразия — меньше всего на свете хотелось сидеть в глупом ресторане в идиотском платье и клевать равиоли, пока Чонгук аккурат глотает таблетки и раздевает взглядом свою очередную жертву. Я даже думала вместо своего грандиозного плана просидеть из вежливости минут тридцать и упорхнуть домой, чтобы зарыться в одеяла, поставить рядом обогреватель и обниматься в тепле и уюте со своими сладко-болезненными тревогами. Но когда наша Киа остановилась у нужного здания, коим оказался Юксам-билдинг, Тэхён заглушил мотор и глухо произнёс: — Можешь сделать мне небольшое одолжение? — Конечно, — ответила я почти машинально, отрываясь от окна, — что такое? — Забудь про всё это на один вечер и расслабься, — он облизнул губу и осторожно покосился на меня, — ради меня и ради себя. Давай притворимся, что этого безумия не существует и просто хорошо проведём время? Всё это теряет смысл, когда нас трясёт от каждого шороха. Это не жизнь, не то, ради чего мы вообще всё затеяли. Звучало заманчиво. Но… — Не уверена, что имею право на веселье, — вздохнула я, — в такое время. Ким Намджун был дома, он читал книгу… но с доски на стене на него смотрела улыбающаяся фотография, и тот, кто запечатлён на ней, готовил план поимки предателя. Пак Чимин слонялся в темноте по пустому Скворечнику, одержимый зловещим наваждением. У Чон Чонгука был целый инвентарь оксикодона. — Имеешь ты право на веселье, — прошипел Тэхён, — даже у маньяков бывают выходные! Если ты так себя не любишь, расслабься и забудь обо всём ради меня. Сегодня я хочу видеть улыбку на твоём лице, иначе мне будет очень плохо, ясно? Это будет целиком твоя вина, Рюджин. Я слабо улыбнулась. Ким Тэхён — вкривь и вкось? — А что же Чонгук… — Не твоя забота, — хлёстко обрубил Тэхён, — твоя забота на сегодня — это я. А я хочу, чтобы ты улыбалась. Придётся тебе выбирать: убиваться об этом обалдуе или о моей персоне, — он помолчал немного, плотно сжав губы, как будто волновался собственного предстоящего откровения. — Ты мне нравишься такой, какая есть, Рюджин. Оставайся собой, но только в комплекте с улыбкой. Если же ты будешь убитой и печальной, как сейчас, то по твоей вине в мире станет на одного глубоко несчастного человека больше. И тут уж даже чёртовы королевские кутюрье тебе не помогут. Я бесшумно посмеялась. Он остался сидеть, как сидел, будто давая понять, что от слов не отступается. — Дело плохо, — мягко сказала я, зачем-то поправляя ему и без того нормально лежащую кудряшку на голове, — похоже, придётся повеселиться. Его губы поползли в улыбке. Он гордо кивнул, и мы вывалились из автомобиля. Оглядели небоскрёб, потом в последний раз посмотрели друг на друга и потопали внутрь. Чон Чонгук и его японка должны были быть там.