Обрывки черновиков

      Громкий надрывный плач разрывал напряжённую тишину древнего, давно покинутого разумной жизнью края. Дитя металось по большой, погружённой в тревожный полумрак пещере и из последних сил надрывало свой сиплый тонкий голосок, вновь и вновь оглашая округу испуганно-болезненным писком. Оно не могло прийти в себя от боли, влажным росчерком раскалённой лавы разделившей маленькую мордочку на две половины прямо на уровне детских любопытных глаз. Оно звало... Как делает любой ребёнок в непонятной, пугающей ситуации, дитя звало на помощь самое близкое для него существо. Однако, не имея возможности произносить слова, оно лишь упорно не прекращало свой плач. Хоть голос, сорванный продолжительным отчаянным писком, уже стихал, а вторили ему до сих пор лишь судорожные суетливые хлопки собственных крыльев дитя. Ответа на зов не было.       Лишённая дома и родни кроха всё продолжала вслепую метаться в воздухе, больно врезаясь в стены и потолок. Однако, когда дитя в своей панической суете спустилось достаточно низко, чьи-то маленькие холодные лапки быстро поймали его в капкан осторожных объятий. Обезумевший от боли ребёнок, кроме зрения лишившийся ещё и свободы, забился в бережных путах пойманной птицей, с новой силой напрягая окончательно убитый голос, перемежая угрожающий писк с беспорядочными огненными атаками. Несколько, кажется, даже задели неумелого похитителя, прежде чем дитя совсем выдохлось и отчаялось достаточно, чтобы прекратить борьбу и сдаться ошеломляющим чувствам, быстро утянувшим разум ребёнка в липкую тьму без грёз...       Призрак по наитию повторил жест, подсмотренный у нескольких знакомых в моменты, когда им нужно было выразить облегчение, и медленно опустил своего неизменного компаньона на землю. Малыш оказался на удивление метким даже в приступе паники и едва не прожёг рыцарю маску. Однако в этот раз... Было за что.       Итак подранный и потрепанный временем плащ надрывать было не жалко, особенно лишённому чувств сосуду. Зато спустя несколько минут возни с оторванными от накидки лоскутками на мордочке дитя уже красовалась не самая аккуратная, но надёжная повязка. Закрыв глубокую рану, полученную дитя в обыкновенном, казалось бы, столкновении, Призрак вновь поднял его на руки, перехватил поудобнее обмякшее тело, аккуратно сложив крылья, лишь чудом не пострадавшие во время метаний.       Сосуд напоследок взглянул на останки низшего чревня, который последним в своей жизни выпадом успел ранить неосмотрительно близко подлетевшего врага, и развернулся в сторону выхода из пещер Древнего котлована. Ему ещё предстояло преодолеть долгий трудный путь до безопасных мест в окрестностях Халлоунеста.

***

      Привыкать к навечно воцарившейся перед взором черноте было тяжело. Первое время, когда, как он слышал по чужим разочаровывающим словам, рыцарь ещё искал способ вернуть ему зрение, дитя было совершенно беспомощно. Оно могло только бесполезным грузом лежать в лапках безмолвного сосуда и жалобно, болезненно попискивать от ощущения эха пережитой боли и осознания собственной глупости. Больно было и в настоящие моменты, от малейшего движения головой или легчайшего дуновения ветра, режущего холодом даже сквозь плотную повязку.       А ещё было страшно. Мрачной труппы и след давно простыл, никому, кроме сосуда, дитя было не нужно, а теперь и самому созданию пустоты оно доставляло больше хлопот, чем пользы. Страшно было в какой-то момент ощутить, что тебя оставляют одного, бросают беспомощным на произвол судьбы.       Однако Мрачному дитя по каким-то неуловимым прихотям судьбы невероятно повезло, и Призрак его не бросил. Внешне безучастный ко всему, сосуд продолжал плести полотно своих добрых дел, в которое без капли сомнений вплёл заботу о непоправимо пострадавшем напарнике. И спустя долгое время дитя это почувствовало, осознало насколько призрачно для него одиночество в компании, казалось бы, насквозь пустого сосуда. Страх ушёл.       Постепенно и боль отступила. Он, наконец, начал вновь пытаться действовать. Как было ещё совсем недавно, когда он только появился на свет в шатре Мрачной труппы, в руках своего отца, Маэстро, своего прошлого воплощения... Дитя училось воспринимать мир заново, другими, отличными от зрения способами. Оно привыкало к новой яркости звуков, запахов. Запоминало характер чужих касаний, особенно - касаний маленького рыцаря, почти постоянно носившего его за собой на руках.       Время шло, Мрачное дитя набиралось опыта новой жизни. Оно даже вновь могло приносить пользу, по напряжению касающихся его лапок узнавая об опасностях, по звукам и запахам определяя их источники. И пусть часто дитя ошибалось, оно училось и исправляло свои ошибки со временем.       Поэтому, когда лапки безмолвного рыцаря в последний раз отпустили его на холодный камень дорог Угасающего города, дитя не боялось грядущего одиночества.       Набравшись смелости, оно вновь попыталось взлететь...