Когда солнце было богом

Они встречаются случайно, как и всегда до этого. Идёт дождь, листва под ногами жёлтая, скользкая, прелая, её сладковатый гнилой запах смешивается с запахом мокрого асфальта, забивает нос. Юнги без зонта, в капюшоне толстовки и потёртых джинсах. он чихает, зябко ёжась под холодными струями. Чимин кричит ему с другой стороны: - Будь здоров! Не болей! - и посылает воздушный поцелуй. Юнги узнаёт его сразу. И сразу же становится тепло. Он бежит по лужам через пустую дорогу, нагоняет хрупкую фигурку и виснет на плечах тяжёлым грузом. Пытается отдышаться - и дышит прямо в покрасневшее ухо: - Привет. Они встречаются случайно и никогда не говорят: "Наконец-то я тебя нашёл". Чимин смотрит ему в глаза, и сегодня они у него голубые. А в них отражается небо, затянутое чёрными, серыми, синими тучами, пронзённое серебряными струнами молний, разорванное тяжкими, глубокими, бархатными раскатами грома. Юнги смотрит в ответ - один глаз у него слепой, но он всё равно видит мягкую, пухлую улыбку. - Привет. Чимин смеётся и берёт его за руку. Юнги забирает у него зонт, подслеповато щурясь, закрывает его. Капли хрустальными брызгами оседают на фирменной кожаной куртке. Чимин никогда не промокает - слишком горячий, слишком солнечный. - Ты замёрз, - обеспокоенно шепчет Чимин и тянет его куда-то вдоль по улице. Куда - непонятно, но Юнги верит, что так нужно. - Дурак. - Может быть, всё может быть. Юнги целует его в тёмной прихожей. Шторы плотно задёрнуты, шторы тяжёлые, чёрные, переливаются в темноте рыбьей чешуёй и птичьими перьями. Дорогие шторы, хорошие. Чимин закрывает его слепой глаз ладонью. Становится совсем темно. - Открой, - просит Юнги. - Я хочу тебя видеть. Хочу... Чимин прижимается губами к ладони, после - к здоровому глазу, целует веко долго, но легко-легко, будто бы задевает случайно крылом бабочки, солнечным лучом утром. Юнги прикусывает губу, чтобы не заплакать. - Сколько осталось? - спрашивает он, когда Чимин садится перед ним на колени и утыкается носом в живот. - Прекращай плакать, на улице всё затопило, - улыбается Чимин. И затихает, касаясь пальцами впалых боков под шёлковой тканью. Юнги умоляет с закушенным ребром ладони во рту: - Не молчи, не молчи, пожалуйста, я хочу хотя бы слышать тебя. Чимин не отвечает, лишь вновь поднимается к его лицу: Юнги не видит - чувствует: ладонь снова закрывает его слепой глаз. - Я люблю тебя, знаешь? - сдаётся он. - Когда мы сможем увидеться ещё? - Не знаю, - отвечает Чимин. - Я не знаю. И сколько осталось - тоже. Наверное, минут пять. А может - больше. Или меньше. Я не знаю, хён. - Пять? Так мало? Но почему?.. Чимин затыкает его поцелуем. Поцелуй невкусный: мокрый, солёный, горький. От него пахнет отчаянием. Юнги слепо шарит по горячему телу руками. Скидывает с плеч шёлковый жёлтый ханбок, вырывает из шлеек пояс. Хочется выть. - Если я оставлю, - дрожащим голосом спрашивает он, - если я оставлю его себе - найду ли тебя? - Всегда находишь, Юнги, - целует его кадык Чимин. - Найду ли я тебя быстрее? Чимин смеётся. Ладонь на слепом глазу сотрясает крупная дрожь рыданий. - Если я свяжу тебя одним концом, - продолжает лихорадочно Юнги, - а второй привяжу к своему запястью - останешься ли ты со мной? - Я всегда рядом. Чимин рассыпается в его руках солнечным светом. Пояс сгорает последним, обжигая руку болезненным жаром. Юнги оправляет ворот голубого ханбока, запахивает его плотнее, потому что холодно, и выходит из чужой квартиры. Захлопывает дверь, оборачивается - и её больше нет, лишь кирпичная, разрисованная солнечными брызгами стена. Он делает шаг, два. На третий небо разрывает пополам и - падает ливень, падает небо. Падает солнце. Мир разрушается. Он делает шаг, два. На третий поднимает глаза от сырого асфальта - и оба они горят жёлтым. И оба они видят. И оба они - не его. - Я люблю тебя, знаешь? - говорит он в пустоту. Шум ливня разрывает барабанные перепонки. - Знаю, - улыбается ему солнце.