Когда солнце было богом

Палуба раскачивается под ногами мерно, деревянные, подгнивающие доски скрипят от каждого шага. Юнги втягивает солёный, морской воздух всей грудью - и не ощущает ничего. В руке тянет ноющей, тупой болью. Он хватает запястье другой, сжимает, сжимает сильно, грубо, до синяков - не помогает. На горизонте разгорается рассвет. - Болит? - спрашивает его Чимин. - Нет, - врёт Юнги, - а у тебя? На глазу, на правом глазу, Чимина - повязка из бархатной ткани, синяя, с чёрными, вышитыми нитями птицами. Повязка мокрая, пропитанная морской водой и слезами. Юнги не уверен чьими больше. В последнее время он её не носит, она больно стягивает узлом волосы и заставляет кричать от боли по ночам. Но раньше она была его. Пока они не начали отдавать её друг другу. - И у меня нет, - качает головой Чимин. Ветер треплет его волосы - не то рыжие, не то красные, не то золотые. - Но это не значит, что тебе не больно, - Юнги, наконец, оборачивается к нему, оборачивается, чтобы в единственном, тёмно-синем, глубоком глазе увидеть печаль. - Не значит, - соглашается Чимин. Корабль трясёт, бросает с волны на волну из-за начавшегося шторма. Волна за волной кидается на деревянные, крепко сбитые стенки, на палубу, паруса, каюту. Из трюма слышатся крики, команды капитана, испуганный крик юнг и брань старых моряков. Юнги накрывает с головой, но он остаётся стоять неподвижно и всё смотрит Чимину в лицо. На Чимина не попадает ни капли. Он берёт руку Юнги, целует косточку раза три - не меньше и не больше, ровно три, переворачивает ладонь тыльной стороной и прижимается щекой к выступающим, пульсирующим болью венами. - Успокойся, хён, - шепчет он, и Юнги его слышит. - Успокойся, всё хорошо. А потом он баюкает ноющую руку своим дыханием, своими пальцами, губами. Море затихает так же внезапно, как и изливало свою ярость секунду назад. Юнги вдыхает полной грудью - и чувствует солнце в своей груди. - Хорошо? - усмехается он. - Очень, - Чимин смотрит на него из-под сухой чёлкой единственным глазом. - Ты ведь рядом сейчас. Юнги ему улыбается. Боль из запястья растекается по всему телу и - исчезает, растворяясь в холодной крови. - Сейчас, - повторяет он. - Сейчас. - Всегда. Чимин целует его губы короткими поцелуями двенадцать раз, обнимает, прижимаясь всем телом. На нём опять шёлковый ханбок, только красного, оранжевого, жёлтого перелива. Юнги запоздало понимает, что на нём - такой же, только насыщенного бирюзового цвета. - Возьми, - говорит ему Чимин, снимая повязку. Юнги качает головой, но ловкие, пухловатые, смуглые пальцы ловко завязывают её на болевшем когда-то запястье. - Она пахнет тобой. - Так это же хорошо, - Чимин утыкается ему в грудь тёплым носом и жадно вдыхает, вдыхает, вдыхает, будто бы не может надышаться. - Пахнет твоими слезами. Твоей болью. Твоей любовью. - Да? - Чимин вскидывает брови. - Мне казалось, что иначе. - Забери, пожалуйста. Чимин смотрит ему за спину долгие секунды, тягучие, мучительные секунды, и Юнги понимает - пора. - Привязать бы тебя к себе. - Ты уже говорил, - Чимин закрывает зрячий глаз, и затянутый бирюзой зрачок слепого жадно смотрит на него последний раз. - А я отвечал, что всегда рядом. - Повторю хоть тысячу раз: привязать бы тебя к себе. Вместо ответа Чимин толкает его в грудь - и Юнги падает за борт безвольным ворохом одежды, плоти и костей. Падает - и видит: Чимин безмолвно кричит: - Привязать бы тебя к себе и никогда не отпускать! Привязать бы - и не отпускать... Не отпускать... Море принимает его в себя, схлопываясь над головой тяжёлой массой. Птицы на повязке размахивают крыльями, вопят, клюются - пока не превращаются в рыб. И наступает покой. Наступает рассвет.