Когда солнце было богом

Юнги сидит в молитвенной позе, преклонившись перед арктической пустыней. Сегодня он полностью в траурном белом: грубо сшитый из льна ханбок расшит серебряными нитями. Ветер треплет рукава, забирается за шиворот холодными руками, выворачивает пронизывающим холодом душу. Но Юнги сидит, неподвижный, застывший, будто мраморный, припорошенный снегом и застывшими льдинками капельками мороси. Ресницы, покрытые инеем, трепещут беспокойными крыльями, мажут по белым щекам чёрной тенью. Губы, поджатые упрямым жестом, синеют льдистым голубым в лучах последнего арктического дня. Юнги сегодня молится, самозабвенно отдаваясь процессу; ступни его горят от холода, которого он не ощущает, лодыжка опоясана тонким, сложным плетением браслета. По запястью бьёт отлитый из серебра ключ, на втором – такой же, только из золота. - Что ты делаешь? Юнги не оборачивается, лишь сильнее хмурит выбеленные брови и стискивает ладони в молитвенном жесте. Колени утопают в снегу, врезаясь в оледенелую землю, тело промёрзло до костей, но, увы, он не чувствует холода. Чимин останавливается где-то слева, там, где бьётся холодное сердце, и смотрит, молчит, сверкая серыми, прозрачными глазами на то, как дрожат в напряжении ладони. И ключи бьются о синие вены с неистовством. Юнги поднимает на него взгляд лишь через несколько долгих часов. Чимин всё это время неподвижно стоит рядом, прерывисто дышит, грудь его вздымается под чёрной тканью ханбока, и на шее блестит цепочка с кулоном – замки. - Что я делаю? – переспрашивает Юнги так, как будто прошло всего пару секунд. – Ты знаешь, Чимин, ты всё знаешь. А затем он берёт лопату с чёрным древком и истёртым, поцарапанным черенком и всаживает в землю, насколько хватает сил. Плечи его методично двигаются, когда комья вечно застывшей во льду почвы отбрасываются в сторону. - Я не хочу этого делать, - говорит он лишь раз где-то в середине, - я не хочу, но я должен. - Всё в порядке, хён, - Чимин улыбается ему обезоруживающей улыбкой, такой светлой, тёплой в этом замершем месте, что Юнги становится больно. – Ты только не плачь, пожалуйста. Ведь сегодня мне даже повязка не нужна, чтобы видеть, насколько ты прекрасен. - Это моя работа, - чеканит он в ответ, не разжимая зубов, будто бы не слыша половины слов. – Работа, и только. Когда яма вырыта, он берёт Чимина за руку и крепко её сжимает. В его полностью белых, без зрачков глазах Чимин видит себя, тусклого, холодного, во всём чёрном, кроме серебряной цепочки на шее. - Пора, - роняет Юнги и подводит его к краю ямы. – Надеюсь, тебе не будет холодно. - Не будет, - заверяет Чимин. – Делай то, что должен. Юнги целует его пальцы, каждый по очереди, задерживаясь так долго, как только может. Оттягивая момент неизбежного. Затем рвёт браслет с золотым ключом и запирает замок на чиминовой шее, тот, что вылит из серебра. Серебряным он запирает золотой, потому что так должно быть. Потому что это то, что он должен сделать. - Останься ненадолго… после, - просит Чимин, спускаясь в яму по вырытым неаккуратным ступенькам. - Я буду рядом, - обещает Юнги. – Так долго, как смогу. Чимин ложится на холодную землю и скрещивает руки на груди. Глаза его мерцают чернотой ночи. - Всегда? Юнги забрасывает его землёй. Сначала неловко медленно, затем – с болезненной поспешностью, пока Чимин не исчезает совсем, пока не перестают светиться его волшебные, глубокие глаза. Сверху он забрасывает могилу снегом – а потом снег начинает валить мокрыми, крупными, липкими от слёз хлопьями. Юнги плачет, прикусывая губу, и голубая кровь пропитывает его белые, траурные одежды. А затем он валится без сил, и рыдает, кричит, воет вместе с бураном, царапает стылую землю, и снова кричит, кричит, кричит, пока ветер уносит его вопль в арктическую, безразличную даль. - Всегда, - говорит он земле, - я всегда рядом, я всегда здесь, всегда с тобой. И набрасывается метелью на могилу, закрывая её собой. Праздник похорон Солнца подходит к концу. Наступает полярная ночь.