Когда солнце было богом

- Ты же знаешь, что он рассыпался водяной пылью? Юнги поднимает на него взгляд прозрачно голубых глаз. Сегодня он опять слепой, чего не случалось довольно давно. - Кто? - Пояс, - Чимин садится на камень, наблюдая за тем, как Юнги с закатанными рукавами и подвёрнутыми до колена штанами убирает ряску с хрустальной поверхности озера. – Как только ты нырнул, он просто пух! - и осел капельками на ладонях. - Обжёгся? - Какие уж там ожоги, - Чимин ложится на живот, прогревая под собой каменную поверхность. Сегодня он по-простому: в футболке с нарисованным непрерывной линией солнцем и шортах до середины бёдер. На шее красуется белым пятном повязка с вышитыми на ней птицами. А ещё он босой. Юнги на мгновение замирает, очарованный представшим перед ним зрелищем. - Водяной пылью? – бормочет он рассеянно, плавным движением отводя зелёные водоросли в стороны. – Кажется, в прошлый раз пошёл дождь. - Превратился в туман, - зевает Чимин; сейчас он похож на большого, рыжего кота, разморённого тёплым днём. – Я тогда заблудился немного. Юнги смеётся, точнее, насмешливо фыркает, обнажая белые, небольшие зубы-клычки и розовые, с отливом в бардовый, дёсна. И щурится слепым глазом на Чимина, будто бы тот сияет, отражаясь в чистой глади его озера. - Сколько ты уже должен мне поясов? – спрашивает он с весельем. - Столько же, сколько и ты, думаю, - задумчиво тянет Чимин. – В любом случае, мне не жалко. - Так много имеешь? – Юнги погружает руки по плечи в воду, не обращая внимания на липнущую к коже ткань, чтобы достать острый осколок со дна. Купаться здесь не купаются, даже не заходят в воду, но а вдруг… - Для тебя всегда найдутся, - Чимин подмигивает ему. Юнги не выдерживает и закрывает зрячий глаз. Чимин грозит ему пальцем: - Но-но! Если у тебя есть привилегия, это не значит, что ты должен пользоваться ей при мне! – и весь его белый ханбок, вышитый золотыми цветами под таким же золотым солнцем поддаётся на это движение мягкой волной. - Тоже мне привилегия,- смущённо бормочет Юнги. - Зато ты видишь мир. - Я вижу тебя. - Но разве я не весь твой мир, хён? Юнги краснеет, потому что да. Потому что Чимин – весь его мир, ради которого он всё ещё здесь, всё ещё рядом, всё ещё живёт, а не существует. Потому что он отдавал за него жизнь, и не раз, не два, и даже не десяток – больше. И отдаст ещё раз, не задумываясь ни мгновения. Потому что Чимин для него – всё. Потому что Чимин – его мир. - Так странно, - говорит он, - что повязка у тебя, а вижу опять я. - Так любуйся, пока есть шанс, - Чимин встаёт в полный рост и выглядит, как величественная статуя в храме Солнца в этом белом, расшитом цветами, ханбоке, с этим лукавым, строгим взглядом, с этими жёлтыми, горящими глазами, полными любви и печали. И Юнги любуется. Кто он такой, чтобы не любоваться своим миром? Пока Чимин вдруг не оживает: начинает двигаться быстро, практически суматошно, но с той игривой, ленивой грацией, которая присуща только ему. А потом разбегается (Юнги всё ещё любуется стройными, крепкими бёдрами, когда понимает, что что-то не так). И прыгает. Прямо на Юнги. Прямо к нему в объятия. - Я люблю тебя, - говорит он, успевая лишь мазнуть губами по заалевшей щеке. Цепляется пальцами за ворот бледно-голубого ханбока, за плечи, скользит по шёлковой ткани… И рассыпается солнечными лучами в его ладонях.