Pleasure Beyond Pain

— Как ты себя чувствуешь? Нервно. Немного напугано. И также испытывает огромное облегчение оттого, что всё идёт по плану. Но Чанбину об этом сказать не может. — Всё еще болит. Но стало немного лучше, — стонет Хёнджин, слегка поворачивая голову, чтобы склониться ближе к Чанбину. — Что бы Феликс ни использовал, чтобы вырубить меня, должно быть… — он вздыхает и открывает глаза. — По-прежнему никаких следов? Чанбин качает головой, стиснув зубы. Он пришёл в ярость, когда Хёнджин «пришёл в сознание» и рассказал о том, как Феликс впал в приступ ревности. Хёнджин назвал это психическим срывом. — Он вернётся, — врёт. — Он любит тебя. Просто ушёл, потому что боялся, как ты отреагируешь на… на это, — указывает на своё плечо. — Подожди, он вернётся в слезах и будет умолять о прощении. — Когда он вернётся, я его убью. Хёнджин кивает, улыбка застывает на его лице, но внутри кипит гнев. Чанбин никогда больше не прикоснётся к Феликсу. Он прочищает горло: — Тебе нужно идти. Если ты оставишь Джисона там с Чаном надолго, кто знает, что он сделает? Чанбин закатывает глаза. — Да, я знаю. Честно говоря, я бы хотел, чтобы мы просто покончили с этим. Что-нибудь быстрое. Но Джисон… Думаю, он оправданно хочет затянуть это дело. Хёнджин смотрит на него с лёгкой улыбкой. — Поэтому я подумал, что моё плечо на самом деле не так уж плохо. Я действительно должен быть там с тобой. — Хёнджин, — в голосе Чанбина слышится беспокойство, — я же говорил тебе, ты много не пропустишь. Тебе нужно отдохнуть. Мы можем делать всё, что захочешь, когда ты поправишься. — Но, Чанбин, — скулит Хёнджин, выпятив нижнюю губу, — я упущу столько веселья. Это несправедливо. С тихим вздохом Чанбин наклоняется, его лицо оказывается менее чем в дюйме от лица Хёнджина. — Ты уверен? — он смотрит в глаза Хёнджина, вероятно, ища признаки дискомфорта. И Хёнджин не хотел быть настолько убедительным, чтобы на самом деле быть затащенным в подвал на это дерьмовое шоу. Поэтому он поднимает голову с подушки и проводит языком по приоткрытым губам Чанбина, прежде чем заключить их в поцелуй. — Я уверен, что… ай! — он демонстративно морщится, сгибая руку. Чанбин отстраняется с широко раскрытыми глазами, но Хёнджин хмурится. — Я в полном порядке, правда. — Чушь собачья, — бормочет Чанбин, соскальзывая с кровати. — Я принесу тебе ещё обезболивающих, прежде чем спущусь вниз. Ты не встанешь с постели. Хёнджин усмехается, когда дверь за Чанбином закрывается. Как только шоу в подвале начнётся, Хёнджин оставит всё это позади. Жаль, но ради Феликса он готов пожертвовать чем угодно. Проводит пальцами по зашитой ране, идущей от плеча до середины бицепса. Не лгал, когда говорил, что это больно. Действительно чертовски болит. В какой-то момент, когда остриё ножа едва вошло в плоть, он не был уверен, что сможет пройти через это. Но пришлось, и выглядит более чем убедительно. Он вздыхает. Чего только не сделаешь ради любви…

***

Чан хотел верить, что намерения Чанбина можно принять за чистую монету, что всё, что он скажет, будет истинным отражением чувств, что в тот момент, когда сядет за обеденный стол, они не перережут ему горло. В конце концов, они семья. Семья не должна причинять друг другу боль. Но даже запрыгнув в машину и заведя двигатель, он не мог не думать о предупреждениях Сэуна. Сэун неоднократно предупреждал не доверять Чанбину; умолял Чана оставить его в покое, прекратить попытки вмешаться, даже если это для блага; или всё закончится ножом в спине. Может быть, Чану стоило прислушаться. Закончилось не ножом в спине, а иглой в шее. Блять, почему он не послушал Сэуна? Если бы послушался, то, вероятно, не оказался бы в таком положении. С него срывали одежду, пока он не остался голый, скованный цепями и весь дрожащий — ну, он даже не мог видеть, где находится, из-за повязки на глазах. Нет ни света, ни шума, за исключением лязга цепей, эхом отражающегося от стен. Чан никогда не был в таком положении, но не сомневался, что такое произойдёт. Он шевелит пальцами рук и ног, пытаясь заставить кровь течь быстрее. Запястья и лодыжки затянуты так туго, что железо впивается в кожу при каждом движении. В конце концов ему приходится сдаться, свернувшись калачиком на полу и стараясь сохранить как можно больше энергии. Всё, что он может делать, это ждать. Долго ждать не приходится. Он напрягается, услышав скрип открывшейся двери и приближающиеся шаги, отодвигается ещё дальше, пока не оказывается зажатым в углу комнаты. — Развлекаешься? Нравится наша вечеринка? Джисон. Чан игнорирует его насмешки и тяжело вздыхает. — Что бы ты ни хотел сделать, Джисон, давай покончим с этим. — К чему такая спешка? Чанбин. — У нас запланировано несколько игр, Чанни, — шепчет Джисон, так близко к Чану, что можно почувствовать его дыхание на лице. Пальцы ловко развязывают узелок, ткань соскальзывает с глаз, открыв ухмылку Джисона. — Ты хочешь моей смерти, — впивается в него взглядом Чан, — так убей меня, чёрт возьми. Нет никакой необходимости в играх. — Не волнуйся. Ты не будешь играть в одиночку, — уголок губ Джисона приподнимается в ухмылке.

***

Чонин с трудом садится, всё ещё чувствуя себя разбитым. Прошло всего несколько минут с тех пор, как он очнулся и обнаружил, что он и двое других — Минхо и Сэун — были перенесены из маленькой комнаты, в которой были заключены. Теперь они находятся в более просторном помещении, где стоят рабочие столы и камин с обугленными дровами и неизвестно чем ещё в очаге. Чонин не дурак. Знает, что умрёт; вопрос только в том, когда. Все столы в комнате отодвинуты в сторону, чтобы освободить место для них в центре, он знает, что приближается конец, и ничего не может с этим поделать. Минхо, всё ещё находящийся на грани сознания, лежит напротив, оковы дребезжат, когда грудь поднимается и опускается с каждым тяжёлым вздохом, срывающимся с губ. Чонин знает, что Минхо страдает от рук Джисона. Но не знает точно, для чего Джисон каждый день уводит его, можно только догадаться по крикам, воплям и мольбам. А шрамы, с которыми возвращается Минхо, эти ужасные слова, нацарапанные на его теле, — он страдает больше всех. Они не трогают Чонина, кормят и не раздевают. Небольшие поблажки, которые заставляют задуматься, почему ему предоставлена отсрочка. А Сэун. Ох, Сэун… Чонин бросает взгляд на мужчину в нескольких футах от него. Он сидит с расширенными зрачками, обнажённый, его тело дрожит. Как и в случае с Чонином, они не трогают Сэуна, но и не присматривают за ним. Судя по тому, что видел Чонин, Сэуну, который пробыл здесь дольше всех, дают минимум еды, и не каждый день. Его щеки впалые, кожа, из-под которой явно выпирали кости, приобрела желтоватый оттенок. Каждые несколько секунд его тело сводит судорога, а тонкие костлявые пальцы подрагивают, будто у него больше нет контроля над собственными конечностями. — Сэун, — шепчет Чонин, пытаясь привлечь его внимание. — Эй, Сэун? Но мужчина смотрит прямо перед собой, либо слишком погруженный в свои мысли, чтобы услышать хоть что-то, либо слишком уставший, чтобы ответить. Чонин смотрит на Минхо и с удивлением замечает, что тот широко раскрыл глаза, осматривая всё вокруг. — Привет, — говорит он, но больше секунды не может смотреть на Минхо. Свежие синяки виднеются на подбородке. На необработанной коже появились нарывы там, где его заклеймили. Минхо бормочет что-то неразборчивое, и Чонину действительно приходится заставить себя посмотреть на него. Лучше бы он этого не делал. Когда Минхо приоткрывает рот, Чонин видит, что не хватает кусочка языка. Он чувствует, как желчь поднимается из желудка. Знакомое звяканье цепей эхом разносится по комнате, но на этот раз исходит не от них троих. Чонин вытягивает шею, пытаясь заглянуть в проход впереди, где ещё несколько дверей. Из комнаты, куда только что вошли Джисон и Чанбин, доносятся приглушённые голоса. Чонин уже понял, что они держат там кого-то ещё. Тошнотворное чувство в животе подсказывает, что это может быть кто-то другой, кого он знает. — Воды, — слово едва слышно, но Минхо наклоняет голову, указывая на пластиковый стаканчик рядом с Чонином. Чонин прикусывает губу и надеется, что дребезжание ремней не привлечёт слишком много внимания, пытаясь ногой подтолкнуть стаканчик. Он морщится, когда ёмкость опрокидывается, и вода выливается на бетонный пол. Минхо тихонько скулит и пытается собрать пролитую воду в ладонь, но большая часть выскальзывает из пальцев. Тем не менее, он прижимает мокрые пальцы ко рту, поглощая всё, что может. — Прости, — извиняется Чонин, чувствуя себя ужасно. — Если я получу больше позже… — он замолкает, прекрасно понимая, что «позже» вряд ли будет. Услышав приближающиеся шаги, Чонин подтягивает колени к груди и сжимает губы, ожидая худшего.

***

Когда Минхо расстался с Чаном, он почувствовал отвращение — отвращение к тому, что жил с убийцей, спал с убийцей, любил убийцу. Как Минхо может всё ещё любить Чана? На самом деле, он любит Чана так сильно, что начал ненавидеть себя за это. Должно быть, с ним что-то не так. И теперь от вида голого Чана, связанного и с кляпом во рту, в груди у Минхо возникает мучительная боль, он задыхается, будто весь воздух из лёгких выбили. Чан скулит через ткань во рту, его взгляд мечется между Минхо и Чонином, а затем к Сэуну, на котором задерживается. Впервые Сэун кажется по-настоящему внимательным и настороженным, смотрит на Чана так же потрясённо и расстроенно. Теперь понятно, почему они относились к нему с таким пренебрежением, почему оставили его гнить — это ранит Чана больше всего. Чан крепко жмурится, качая головой, как будто не может осознать это, а когда открывает глаза, налитые кровью, на щеках поблёскивают слёзы. Это не твоя вина, хочет сказать Минхо. Конечно, во всём виноват Минхо. Если бы он не облажался с Джисоном… Где бы они все были? Счастливы? Чан с Сэуном. А Минхо с Джисоном. Нет, тогда он не был бы счастлив. Но определенно всё не закончилось бы подвалом и ожиданием смерти или чего ещё хуже. Есть кое-что и похуже смерти; Джисон доказал это за последние несколько дней. — Ладненько, — Джисон складывает руки вместе, как будто предстоит самая замечательная вещь. — Теперь, когда мы все здесь, может, сыграем в игру? — Чан бросает на него уничтожающий взгляд, который Джисон демонстративно игнорирует. — Да, но сначала, — он достаёт из кармана связку ключей. — Вам троим, — оглядывается на Минхо, Сэуна и Чонина, — нужно снять цепи. Вы же не сможете убить друг друга в них, правда? Убить друг друга? Минхо склоняет голову набок. Что это значит? Он не осмеливается спросить. Задерживает дыхание, когда Джисон открывает замки, скрепляющие цепи, по-собственнически проведя пальцами по спутанным волосам Минхо. Если бы было достаточно сил, возможно, он смог бы одолеть… Нет, глупо даже думать об этом. Он так слаб, бесполезен. Но может быть… Взгляд падает на Чонина — следующего в очереди. Сможет ли Чонин? Тот, кто всегда повинуется, молча и покорно выполняет приказы, будет ли он бороться за свою жизнь? Можно ли надеяться? — Даже не думай ничего предпринимать, — предупреждает Чанбин, словно прочитав мысли Минхо, и достаёт из кармана револьвер. — Я с удовольствием всажу пулю в любого из вас. Минхо повержено откидывается назад. Теперь нет никакой возможности… Он хмуро смотрит на Джисона. Как Минхо привлёк такую… такая мерзость? Джисон никого не убил (пока), но он не святой. И хотя Джисон заковал его в цепи и ежедневно пытал в этой комнате, Минхо не может стереть воспоминания, не может не задаться вопросом, не он ли каким-то образом превратил Джисона в эту порочную тень человека, которого Минхо знал раньше. Раздаётся громкий лязг, когда Джисон бросает что-то на пол — охотничий нож с коричневой отполированной рукояткой и зазубренным остриём. — Один из вас может уйти отсюда вместе с Чаном, — ведёт плечами Джисон. — В конце концов, он мой брат. Я могу заставить его только страдать, прежде чем меня начнёт терзать чувство вины. Минхо знает, что это ложь. Так и есть. Джисону будет плевать. Он никому не позволит выйти оттуда. Это, как он сказал, игра. Для него это просто игра. И Минхо не собирается играть. И может только надеяться, что Чонин и Сэун поймут, что к чему. — Ой, да ладно вам, — смех Джисона эхом отражается от стен, отдаваясь в коридорах. — Только не говорите мне, что вы трое вдруг полюбили друг друга, — выражение его лица становится серьёзным, и он присаживается на корточки в нескольких футах от Сэуна. — Я знаю, что ты хочешь этого, Сэун, Чан изменил тебе с Минхо. Разбил твое ёбаное сердце, да? — когда Сэун опускает голову, чтобы посмотреть на лежащий на полу нож, улыбка Джисона отражает торжество. — Выпотроши Минхо и покончи с этим, Сэун. Ты можешь уйти отсюда. С Чаном, если хочешь, — он кидает взгляд на Чана: — Разве это не делает тебя счастливым, Чанни? Три твои шлюхи дерутся из-за тебя? Тебя беспокоит, что все трое были здесь со мной? Что я взял всё, что было твоим? Чан мотает головой, бормоча что-то бессвязное через кляп. Должно быть, всё это убило в нём способность что-то сделать или сказать. Особенно когда Сэун резко наклоняется вперёд, его слабые пальцы тянутся к ножу. Минхо напрягается, холод пронзает до кончиков пальцев, он не в силах решить, защищаться ему или просто… сдаться. Это так легко — просто поддаться острию клинка, оставив всё это позади, боль, страдание, предательство, ложь — уже не будут важны. Он тяжело сглатывает, его выбор сделан. Но потом… Глаза распахиваются от сцены перед ним, красная линия, появившаяся поперёк горла Сэуна, содрогающееся тело, брызги крови и сдавленное «я люблю тебя», слетевшее с губ, прежде чем… прежде чем он перестал двигаться. Сэун мёртв. Чан всхлипывает, его вопли едва заглушает кляп. Минхо ползёт к нему, мышцы затекли и болят от слишком долгого пребывания связанным. — Прости, — бормочет он, обхватив Чана хрупкими руками. — Мне очень жаль, Чан. Это все его вина. Если кто-то и заслуживает перерезанного горла, так это Минхо. Роман был его идеей. Он совершил это. Они все умрут из-за него. — Оправдываешь свою репутацию, — хихикает Джисон, и его лицо искажается от злобы. — Шлюха, — Минхо стыдливо морщится, но не оправдывается и не убирает руки с плеч Чана. — Чанбин, дай мне пистолет, — Джисон протягивает ладонь, нахмурив брови, потому что Чанбин не двинулся с места. Внимание Чанбина сосредоточено на чём-то другом, взгляд прикован к коридору. — Ты… чувствуешь этот запах? — Какой? — Джисон закатывает глаза и вырывает револьвер из рук Чанбина. — Дерьмо, рвота и кровь? Да. Чанбин мотает головой, нахмурив брови. — Я только проверю, что происходит наверху. — Ага, как скажешь, — жмёт плечами Джисон, и в его глазах начинают плясать весёлые огоньки. — Я сам закончу здесь, — кажется, он в восторге от этой идеи. Минхо глубоко вздыхает. Если Джисон собирается убить его… Что ж, он готов. Более чем готов. Джисон приближается к нему, и он ждёт, зажмурив глаза. Вот и всё. Конец. Или мог быть, если бы Чонин не рванул к Джисону. Джисон удивленно вскрикивает, слишком поздно заметив, что в руке у Чонина нож. Минхо улавливает блеск стали, когда Чонин вонзает остриё в основание шеи. Джисон кричит от боли, а Чонин, повернув нож, выдёргивает его и снова вонзает, на этот раз в поясницу. — Чанбин! — зовёт на помощь и, шатаясь, направляется в коридор. Он падает на колени как раз в тот момент, когда Чанбин появляется снова, шок расцветает на его лице при виде Джисона. — Сон! — выдыхает он, взгляд дичает, когда он видит пятна крови на лице Чонина. Чанбин опускается на колени рядом с Джисоном. — Мы… мы должны выбраться отсюда. И только тогда Минхо улавливает запах. А потом видит темнеющее серое облако. Дым. Дом горит.

***

Хёнджин напевает под нос, усаживаясь в машину. Оранжевые языки пламени действуют гипнотически, и он провёл довольно много времени, наблюдая, как они поглощают гостиную. Он запер подвал, сдвинув всю мебель, какую только мог, на люк, просто на всякий случай. Он хотел быть уверенным, что ни один не выберется. Пришло время для Хёнджина и Феликса начать всё сначала.