Любовь с привкусом моторного масла

Папирус никогда не понимал Эджи. Они состояли в разных мотоклубах, имели разную внешность и характер, их фактически ничего не связывало, но он все равно чувствовал необьяснимую тягу к брюнету, хотя тот и был груб и невоспитан. Возможно дело было в его неисправимом оптимизме и желании дружить со всеми, даже если эти «все» этого не хотят. Его собственный мотоцикл был белоснежно-белым, с узорами золотых вихрей на раме и корпусе, а детали были выполнены из светлого металла, поблёскивающего на ярком солнце. Разъезжая на нем по улицам города, Папирус чувствовал себя едва ли не принцем на белом коне, спасающим принцесс, вот только все красотки, почему-то, больше интересовались грубым и резким Эджи на черно-красном массивном мотоцикле. И это даже не смотря на его скверный характер! Папирус пару раз пытался с ним сдружится. Звал обедать вместе в перерывах между занятиями, приглашал провести вместе выходные, однажды даже предложил выйти и покурить вместе, стараясь круто выглядеть в чужих глазах, но тот лишь прогнал его, велев заняться чем-то полезным. Блондин правда не понимал, чего в нем находят другие, ну правда? Плохой парень с ужасными привычками и скверным характером, пропахший моторным маслом и вечно вымазанный в нем же, а Папирус чем хуже-то? Да, порой тот тоже пах маслом и марался им, но он старался сразу же смывать следы, да и масло использовать натуральное, менее вонючее, как он сам выражался, но только проку от этого никакого. Он все равно не понимал, чем Эджи лучше. А потом, однажды, понял. Точнее узнал. Это произошло неожиданно. Папирус просто пришел в кофетерий на первом этаже их учебного комплекса, что бы пообедать, пока брат заканчивал со своим собственным байком, и встретил его. Эджи тогда сидел за дальним столиком в углу, осушая банку энергетика в руках, пока рядом лежал наполовину сьеденный сэндвич с, кажется, мясом и… это что, бекон? Странно видеть бутерброд с двойным мясом, но у каждого свои вкусы. Папирус вот больше любил тосты со сливочным маслом и сыром, а если добавить к ним чашку горячего шоколада-- получится чудесный полдник! Когда их взгляды пересеклись, Папирус заулыбался шире, а Эджи, напротив, весь насупился и нахмурился, явно неготовый к общению, но блондина это мало волновало. Он в пару шагов дошел до стола и приветливо помахал рукой. — Привет, Эджи! Обедаешь? — так невинно интересуется он, чуть склоняя голову на бок. После нескольких секунд молчания, Папирус садится рядом, однако все равно держит дистанцию, потому что однажды подошел очень уж близко и получил по башке. Синяк болел до сих пор. — Я вот тоже спустился поесть. — Почему ты сел ко мне? — ворчит тот, однако не гонит светловолосого с места, лишь сильнее хмурится. Не то, что бы его раздражал сам Папирус, напротив, тот был полон энтузиазма, которого так не хватало брюнету, просто он предпочитал трапезничать в тишине и спокойствии, чего рядом с Папирусом быть не могло. — А где же мне еще сидеть? — Папирус хихикает, быстро открывая свой ланчбокс. — Остальные столики заняты... почти. И ты выглядел самым приветливым! — он искренне улыбается, даже не думая, что говорит это абсолютному антиподу понятия «приветливый». Эджи фыркает, отводя взгляд. Блондин всегда умел вывести его из равновесия. Но почему-то не тем, что раздражает, а тем, что… тревожит. Тянет. — Ты вечно суешься не в своё дело, — бормочет он, поднося банку ко рту. — Вот и сейчас. Я не звал тебя. — Ну, зови в следующий раз, — весело откликается Папирус и, прежде чем заняться тостом, кидает на него мимолётный, но мягкий взгляд. — Я всё равно сяду. Повисает пауза. В этой тишине слышно, как кто-то в другом углу зала громко смеётся, кто-то звонит по телефону, а Эджи... Эджи не шевелится. Он будто замер в собственных мыслях, не зная, что сказать. А потом, тихо, почти неразличимо: — Тебе не противно? — Что? — Ну, я… — он заминается, как будто слова рвутся наружу, но глушатся в горле. — Я же... никто. Все считают, что я проблемный. Даже я так думаю. Ты ведь видел, как я с Блэйзом сцепился на тренировке? Папирус опускает тост, немного растерянный. Он помнит ту драку — как же не помнить, когда оба вылетели из гаража, сцепившись, как два медведя. Но ему врезалась в память не ярость Эджи, а то, как он потом, думая что никто не видит, пытался перевязать разбитую губу Блэйза. Неловко, дрожащими руками, но всё-таки. — Противно? — переспрашивает он, поднимая глаза. — Нет. Мне интересно. Тебе никто не хочет заглянуть под шлем, Эджи. Все видят только грубого гонщика. А я хочу понять, что у тебя под этим шлемом. Что ты прячешь за всеми этими рычаниями и ударами. Молчание. Эджи отводит взгляд в окно. Его рука всё ещё сжимает банку, но уже без напряжения. Папирус делает глоток горячего шоколада и продолжает почти шёпотом: — Может, ты просто не хочешь, чтобы тебя любили. А может, боишься, что кто-то всё же полюбит. Эджи медленно поворачивает голову. Его взгляд в этот момент — не злой, не отстранённый, а растерянный. Уязвимый. — А ты не боишься? — Я? — улыбается Папирус. — Я боюсь остаться один. А с тобой... Мне не страшно. И впервые за всё время Эджи не отвечает колкостью. Он только молча кивает. Совсем едва. Но Папирус это замечает. И этого ему достаточно. Разговор закончился, но между ними повисло что-то большее, чем тишина. Что-то почти осязаемое. Папирус чувствовал, как воздух между ними становится плотнее, тяжелее, будто насыщается невидимой энергией. Эджи бросал на него короткие взгляды, будто хотел что-то сказать, но так и не находил слов. Папирус, не выдержав, встал первым. — Пойдём, — сказал он негромко, но уверенно. — Там, где нас никто не найдёт. Хоть раз... будь не один. Эджи даже не спросил, куда. Просто встал и пошёл за ним. Они пересекли коридор, свернули налево, обогнули учебный гараж и вошли в раздевалку для мотоциклистов — ту, что уже давно была закрыта на ремонт и в которую никто не заходил. Свет едва проникал сквозь пыльные стеклянные блоки. Полупустые шкафчики, запах масла, ткани и чего-то металлического. Места более «их» сложно было бы представить. Папирус обернулся — Эджи стоял у двери, прижавшись к косяку, словно борясь с внутренним решением. Но блондин сделал шаг вперёд и медленно поднял руку, коснувшись его лица. Он ожидал, что тот отстранится. Но Эджи не шелохнулся. — Хочешь, я уйду? — прошептал Папирус, затаив дыхание. Эджи качнул головой. Раз — и между ними вспыхнула искра. Порывисто, почти грубо он притянул Папируса к себе за ворот футболки, их губы встретились — неуверенно, но с жадным напряжением, будто бы они оба слишком долго этого ждали, но боялись признаться даже себе. Шлемы глухо стукнулись, и Папирус рассмеялся, но смех тут же затих, когда пальцы Эджи коснулись его шеи, скользнули по ключице. Оба старались быть тише — каждый вздох, каждый стон звучал в помещении слишком громко. Эджи прижал Папируса к стене, и их тела сами нашли общий ритм: жадные поцелуи, руки, срывающие перчатки, чужая кожа под ладонями. Папирус никогда не знал, что Эджи может быть таким: не только огнём и рычанием, но и тишиной, лёгким касанием, трепетом. И, кажется, сам Эджи только сейчас это понял. Когда пальцы заскользили под его футболку, Папирус вдохнул слишком громко — и тут же прижал ладонь к губам, чуть улыбнувшись. Но в глазах его было не смущение, а тепло и то, чего он не мог больше скрывать: он действительно этого хотел. Шёпоты, стянутые куртки, глухой стук ботинка об лавку. Они исчезали друг в друге — в этом моменте, где не было ничего, кроме жара кожи, ускоренного дыхания и затаённой дрожи, которая не имела ничего общего с холодом. А потом... Всё смешалось — запах мотоциклетной кожи, металлические стены, едва слышные стоны. И в этой полутьме, среди забытых ящиков и старых плакатов на стенах, случилось то, что не нужно было никому объяснять. Когда всё закончилось, Папирус лежал, уткнувшись носом в чужое плечо, чувствуя, как сердце Эджи всё ещё бешено стучит. И на секунду ему показалось, что в этом стуке было что-то похожее на «останься». И он остался.