Любовь с привкусом моторного масла

Утро было слишком ярким. Сквозь матовое стекло раздевалки солнце безжалостно проливалось на пол, обнажая каждую пылинку в воздухе, каждую складку мотоциклетной куртки, небрежно брошенной на лавку. Воздух был плотный, тяжёлый от вчерашнего жара и чего-то ещё — чего-то, что невозможно было отмыть с кожи, даже если встать под ледяной душ. Папирус проснулся первым. Он лежал, прижавшись к спине Эджи, не смея пошевелиться. Сердце стучало гулко, слишком громко для тишины вокруг. Всё тело ныло, но не от боли, а от какого-то странного напряжения, будто бы реальность ещё не догнала его. "Это было… вчера. Это было по-настоящему." Он осторожно сел, стараясь не разбудить Эджи. Голая спина брюнета чуть вздрогнула от прохладного воздуха. Шея — укус. Губы — слегка покусанные. Папирус провёл пальцами по своей коже, ощущая тёплый след — не синяк, а воспоминание. Он не знал, что теперь делать. Сердце подсказывало остаться. Разбудить Эджи поцелуем. Сказать что-то глупое, тёплое, смешное. Разум же уже паниковал. Что, если это было просто… импульсом? Что, если для Эджи это ничего не значит? Он и так-то избегает чувств. А теперь… Эджи зашевелился. Папирус замер. — …ты ещё тут? — голос хриплый, заспанный. Без злобы. Без эмоций. Просто факт. — А куда бы я делся? — пытается пошутить Папирус, но голос звучит тише обычного. Эджи сел. Растёр лицо ладонями. Несколько секунд молчания, тяжёлых, как мотор без масла. Затем короткий взгляд — напряжённый, колючий. Не от ненависти, а от страха. Страха того, что между ними произошло **что-то**, чего нельзя вычеркнуть. — Это была ошибка, да? — Папирус сам удивляется, что сказал это вслух. И тут же жалеет. Эджи не отвечает сразу. Сжимает кулаки. Взгляд в пол. — Не знаю, — выдыхает он. — Но если ты об этом жалеешь — скажи сейчас. Пока я не... привязался к этой херне. Папирус моргает. Его дыхание сбивается. — Жалею? — он встаёт, даже не замечая, что рубашка всё ещё не застёгнута. — Ты серьёзно? Я… Я не понимаю. Мы вчера... ты же не отталкивал меня. Ты был… — Не говори, какой я был, — резко перебивает Эджи. — Я знаю, какой я был. Я впервые... впервые пустил кого-то ближе, чем на вытянутую руку. Это пугает, чёрт подери. Я не умею так. — А я умею? Думаешь, для меня это привычно? — Папирус вскидывает руки. — Я просто... я почувствовал, что хочу быть с тобой. Не с твоим байком, не с твоей грубостью, а с тобой, как с человеком. И я думал, ты это тоже почувствовал. Эджи смотрит на него долго. В этом взгляде что-то тонет. Что-то просит остаться. — Я почувствовал, — тихо говорит он. — Вот в чём проблема. Папирус делает шаг вперёд, но останавливается. — Тогда дай мне шанс. Один. Не надо обещаний, не надо слов. Просто… не прячься. Не сразу. Молчание. Эджи берёт с лавки свою куртку и надевает её, молча, быстро. Затем смотрит в глаза Папирусу. Первый раз — прямо. — Ладно. Один шанс. Но не требуй от меня улыбок. Я не ты. Папирус мягко улыбается, натягивая свою футболку. — А мне и не надо улыбок. Мне нужен ты. И впервые за утро — в лице Эджи что-то дрогнуло. Не страх. Не гнев. Что-то другое. Надежда.