И мною больше

Визиты в архив пришлось возобновить уже на следующий день. — Я всё ещё зол на вас, — произнёс Ричард, как будто оправдываясь, а не объясняя. — И не хочу, чтобы вы лишний раз мозолили мне глаза. Не представляю пока, где ещё во дворце вы будете в безопасности. Кроме покоев Альдо, но лучше его вами не дразнить. — Рядом с Первым маршалом, монсеньор? — справедливо предположил Рокэ, и Ричард кивнул, признавая его правоту: — Всё так, но я с Мишелем Эпинэ не в тех отношениях, чтобы просить его об этом. — Виконт Сэ может это устроить, — ровно ответил Алва. Ричард пожал плечами: — Хорошо, но не злоупотребляйте. Мишель терпеть не может чувства, что влезает в чужие отношения. Лучше не выводить его из себя без особого повода. — Слушаю монсеньора, — щёлкнул каблуками Алва, едва ли не честь отдал, как в первые дни после Святого Фабиана. Разница была в том, что теперь свободное время он предпочитал проводить не в приёмной вместе с порученцами, а в кабинете Ричарда: работал с собственной корреспонденцией или помогал разобрать дворцовую. Скорее всего, просто приглядывал за раненым эром, который, видимо, того и гляди должен был свалиться в лихорадке, но Дик не жаловался: вдвоём с Рокэ было уютнее. Он уходил в архивы после обеда и возвращался к ужину, и они вместе разбирали запутанные чертежи древних архитекторов, по молчаливому согласию делая вид, будто и вправду надеются что-то там найти. *** Юстиниан явился к нему, когда Ричард вернулся с внеочередного обхода дворца — вошёл в кабинет сразу после дробного стука, плотно прикрыл дверь. Дик присмотрелся к нему — глаза прищурены, челюсти плотно сжаты, на скулах — розовые всплески. Сердце опалило нежданным страхом: что случилось с Рокэ? Что он сделал? Что он сказал? — Честно признаться, я не думал, герцог Окделл, — звенящим от напряжения голосом начал Юстиниан, — что ваше желание властвовать над жизнью собственного оруженосца настолько безраздельно. Ого. Ричард осторожно выдохнул, потому что непосредственной опасности для Алвы вроде бы не наблюдалось; но всё равно — ого. По крайней мере, прилично тянуть время за десять лет дворцовой жизни он научился. — Граф Васспард, — Ричард неторопливо поднялся из кресла и так же неторопливо кивнул. — Непривычно видеть вас здесь. Чем обязан такому вниманию? — Теперь вы хотите сделать вид, будто вам ничего не известно? — сдавленно спросил Юстиниан, и Ричард узнал — в некоторой мере — себя. Он так восставал против чего-то в высшей степени несправедливого. И выводящего из себя. — Представьте себе, нет, — как можно более небрежно бросил Дик; уселся обратно, откидываясь на спинку кресла, и взял в руки первый попавшийся футляр. — Просветите меня. На мгновение ему показалось, что он перегнул палку и сейчас получит вызов, но брат Рамона был для Юстиниана дороже собственных счётов с Ричардом. Он неслышно вздохнул, возвращая себе самообладание, и начал говорить: — Как вы знаете, мы с Рокэ проводим ежедневно довольно много времени вместе. Хорошее начало. Ричард почувствовал, что всерьёз начинает злиться, а потому не поднял на Юстиниана взгляд, продолжая разглядывать прихотливый рисунок старой кожи футляра. — Он ответственный молодой человек и серьёзно относится к вашему поручению. Вам стоило бы знать, — словно с упрёком добавил Придд, и Дик едва не закусил губу, чтобы не ляпнуть чего лишнего. — Но я не могу не замечать, что ему скучно среди старых пыльных бумаг. Поэтому, герцог Окделл, я предложил Рокэ возобновить наши встречи в зале Ноймаринен — но только уже не в качестве наблюдателя. Я совсем не первая шпага королевства и не питаю ложных надежд, но мальчику нужно не это. Я всего лишь хотел дать ему развеяться. Теперь, надеюсь, вы понимаете, к чему я веду? Может быть. — Вы что, обижены его отказом? — Дик притворно округлил глаза, и это притворство даже не требовало от него особых усилий — Юстиниан свободно и безыскусно влез в сферу отношений с Алвой, потребовавшую от Дика невероятных усилий; сферу, в которой он терпел преимущественно неудачи, но не переставал пытаться. Он даже не мог внятно объяснить самому себе, с чего вдруг именно фехтование с оруженосцем стало для него таким важным. Только ли из-за воспоминаний о собственных тренировках десятилетней давности? — Это не его отказ, герцог Окделл, — выцедил Юстиниан. — Рокэ ясно дал понять, что всего лишь озвучил решение монсеньора, которое не подлежит обсуждению. Но куда больше самого запрета меня возмущает то, что вы озвучили мальчику запрет раньше, чем я — своё предложение. — Во-первых, прекратите называть Алву мальчишкой, — Ричард позволил раздражению прорваться. — Это говорит о вас больше, чем о нём. А во-вторых… Договорить Дик не успел. Дверь распахнулась второй раз за четверть часа — в этот раз без стука — и в кабинет влетел Рокэ: такой бледный, что, даже зная, в чём дело, Ричард испугался ещё раз. — Эр, — сдавленно выдохнул Алва, захлебнулся продолжением, исправился торопливо: — Монсеньор, позвольте объяснить!.. — Вы ни в чём не виноваты, Рокэ, — сразу же поднялся Юстиниан, но Рокэ хлестнул его таким обиженным — преданным — взглядом, что тот умолк. — А всё же есть вещи, в которых мы сходимся, — за задумчивой репликой Ричард прятал растерянность: объясняться на троих не хотелось. Он чувствовал себя, как в задачке про волка, козу и морковку. — Алва, я хотел бы дать графу Васспарду свои объяснения, прежде чем выслушивать ваши. — Вы не обязаны, — всё так же сдавленно проговорил Рокэ, и Ричарду захотелось послать Юстиниана к кошкам и запереть оруженосца в своём кабинете, пока тот не успокоится. Увы, Юстиниан пока что оставался наследником Приддов. — Алва, — вышло, конечно, гораздо мягче, чем он рассчитывал. — Подождите меня в приёмной. — Слушаю монсеньора, — Рокэ склонил голову, пряча взгляд, и вышел. Дик вздохнул, сжимая пальцами виски, а, когда оторвал ладонь от глаз, Юстиниан всё ещё смотрел на него, растерянно, будто пытаясь разобрать его по частям и добраться до мягкого, искреннего нутра. Ричард слишком долго не показывал его никому. — Итак, во-вторых, — Ричард продолжил, как будто его не прерывали, — вы, граф Васспард, забываетесь в своей неоспоримо похвальной заботе о герцоге Алва. Рокэ Алва дал мне клятву, а я принял её, что означает наши взаимные обязанности по отношению друг ко другу. И — я уже говорил вам — мою ответственность. И ей я предпочту распоряжаться сам. — Это не объяснение, — возразил Юстиниан, и Ричард поморщился: — Другого у вас не будет. Заведите себе своего оруженосца, граф, и гоняйте по плацу до шестнадцати потов. А со своим я справлюсь сам. Почему-то на этот раз Юстиниан не вздрогнул, не заершился — не повёлся. — Вы так открыто демонстрируете мелочность, — заявил он, — что даже мне, несмотря на всю мою неприязнь, не хочется вам верить. Но это всё ещё не значит, что я вам доверяю. — Если по чести, — устало ответил Ричард, — то Леворукому Рассветные Сады нужны больше, чем мне — ваше доверие. Просто не трожьте моего оруженосца. Достаточно с вас и архивов. — Я вам не верю, герцог Окделл, — без нужды повторил Юстиниан, поклонился, не прощаясь. У Ричарда было ощущение, что этот разговор он провалил. Рокэ вернулся к нему почти сразу, увидел, как монсеньор достаёт из шкафа бутылку «Слезы» и нахмурился осуждающе, перехватывая вино у него из рук; как же, посягательство на обязанности оруженосца, разве можно! Ричард вернулся в кресло, поёжился от усталости и попросил: — Пошлите за слугой, пусть разожжёт камин. Несмотря на позднюю весну за окном, ему было зябко. — Монсеньор, — в голосе Рокэ звучала сумрачная тревога, когда он вложил бокал в ладонь Ричарда; не отстранился сразу же, грея пальцы своими. — На сегодня у вас нет срочных дел. Не лучше ли будет закончить? — Вам, конечно же, видней, — с сухой беззлобной усмешкой ответил Ричард, и Рокэ вздрогнул, отстраняясь, облизал пересохшие губы: — Монсеньор, я должен извиниться, — он помедлил, и сегодняшнее его «должен извиниться» звучало так непохоже на предыдущее. — Но вы… вы хорошо себя чувствуете? — Мимолётная слабость, — отмахнулся Ричард и окликнул отвернувшегося было Алву: — Всё-таки не нужно слугу. Разожжённый камин в такое время года подозрителен. Всё нормально. Садитесь. Оруженосец смерил его очередным подозрительным взглядом, но возражать больше не пытался и, послушно подтянув поближе табурет, уютно уселся рядом. — Монсеньор, я прошу прощения за сегодняшнюю сцену, — он говорил ровно, но в тоне его не чувствовалось ни капли отстранённости. — Это моя вина. — Что случилось между тобой и графом Васспардом? — мягко спросил Ричард, и Рокэ, будто только и ждал этой мягкости, вскинул на него тёмные глаза: — Я солгал ему. Монсеньор, когда граф Васспард навещал меня в моём особняке, на следующий день после того, как я ранил вас… — Он… что? — растерянно выдохнул Ричард, непроизвольно нахмурившись. — И почему же я не знаю об этом? Рокэ смотрел на него: щёки полыхнули алым, пальцы сцеплены в нервный замок. Он будто хотел опустить голову, но не посмел. — Я думал, — очень тихо произнёс он, — вы знаете. Я думал, вы прикажете… — Следить за вашим домом? — недоуменно продолжил за него Ричард. — Алва, да разве похоже, что я не доверяю Хуану и его людям? — Мне, — выдавил Рокэ. — Я подумал, вы могли бы не доверять мне. Ричард задохнулся; потянулся к своему оруженосцу, накрыл его ладонь своей, обхватил пальцами тонкое горячее запястье с бешено бьющимся пульсом, не успев осознать своих действий; на то, чтобы проглотить рвущееся «Рокэ», его самообладания хватило. — Не думайте, что я поленюсь говорить это каждый — каждый — день, пока вы не уверитесь окончательно, — произнёс Ричард тепло, мысленно кляня себя за несдержанность. — Это была не ваша вина, Алва. Я ни в чём вас не обвиняю. Я и не думал вам не доверять. А ещё он не думал, что Рокэ важно его доверие. Хуан говорил ему, но Ричард предпочёл спрятать голову в кусты. Рокэ сидел, замерев, то ли прислушивался к себе, то ли боялся спугнуть мгновение близости; Ричард с сожалением отодвинулся, отпуская его руку, нервно прокрутил герцогский перстень на пальце. — Чего же хотел от вас Юстиниан? Рокэ пожал плечами: — Поговорить. Поддержать. Только… не думайте, что я не ценю это, монсеньор, но мне кажется, чем дальше, тем сильнее, что граф Васспард разговаривает с Рамоном, когда говорит со мной. Это тяжело. Ричард зажмурился, надавил на переносицу. Какой же он болван! Он же знал, он потому и выбрал Юстиниана, что тот был без ума от Рамона, а, значит, не обидит и Рокэ. Он совсем не подумал о том, как последние семь лет пережил сам Юстиниан. Пережил ли он их вообще. А, впрочем, Придд тоже хорош — душить Рокэ старой своей привязанностью, даже не осознавая того. Им всё-таки нужно поговорить. — Простите меня, — выдохнул Ричард. Рокэ взвился, едва ли не вскакивая с табурета: — Монсеньор! Вы не можете просто брать на себя вину за всё… — Я твой эр, — Ричард повысил голос, перебивая его, — и несу за тебя ответственность. Именно я предложил кандидатуру Юстиниана… — И оказались правы, — упрямо выкрикнул Рокэ. — Рядом с ним меня не осмеливаются трогать, так ведь, монсеньор? Дик покачал головой: — Я должен был подумать о том, как смерть Рамона скажется на нём. Юстиниан всегда легко обнажал свои привязанности, в отличие от Валентина. Он вызвал меня на дуэль из-за Рамона. — Как и маркиз Сабве, — Рокэ воинственно вздёрнул подбородок. — Это ещё ничего не значит. Ричард вздохнул — переспорить Рокэ было невозможно; он не услышал бы сейчас ни единого аргумента. — Хорошо, — ответил он, и Рокэ кивнул, удовлетворённый, продолжил: — Сегодня граф Васспард предложил мне продолжить тренировки. Сказал, что не имеет значения, с кем, но это неправда, имеет, монсеньор! — Конечно, имеет, — подтвердил Ричард, чувствуя тепло, хотя губы не складывались в улыбку. Вспомнил злое «что, и здесь всучите меня кому-нибудь другому?». — И я — простите, монсеньор, я солгал графу Васспарду. Прикрылся вашим именем. Я не знаю, что на меня нашло, — совсем тихо закончил Рокэ. Нужно было ответить, и ответить так, чтобы Рокэ не закрылся снова. — Вы всё сделали правильно, — покачал головой Дик. — Вам не за что извиняться, — он упреждающе поднял руку, — нет, не перебивайте меня, Алва, дайте договорить. Моё имя для того и нужно, чтобы прикрываться им, иначе зачем бы я был вашим эром, а вы — моим оруженосцем? К тому же, оно для этой цели исключительно удобно, — он всё-таки позволил себе улыбку, на которую Рокэ тут же нахмурился. — Вы использовали неприязнь, которую Юстиниан питает ко мне, и аргументировали свой отказ самым очевидным образом. Вы всё сделали правильно, — повторил он. — А предугадать подобную ситуацию — ну, я, как видите, не додумался. Просто не знал, насколько важен для Юстиниана стал Рокэ. — В конце концов, если рассуждать с точки зрения постороннего наблюдателя, — решил заканчивать разговор Ричард, — кандидатура графа Васспарда на роль вашего эра гораздо предпочтительнее моей. — Нет, — резко произнёс Алва — в последний раз таким тоном он отчитывал Берто. — Монсеньор, вы неправы. — И в чём же это? — развеселился Ричард. В самом деле, поди придумай хоть одну причину, по которой убийца брата для Рокэ будет лучшим эром, чем его друг. — Помните, тогда, в вашем особняке, когда я спросил вас о графе Васспарде? И вы сказали, что, если бы не негласный запрет, он бы взял меня себе? Ричард кивнул — тот разговор он помнил. Глаза Рокэ сверкнули удовлетворённо: — Так вот — вы взяли. Запрет касался всех, и вас в том числе, у вас нет отца на высшей государственной должности, зато есть репутация убийцы Алва, но граф Васспард промолчал, а вы — нет. Так что не смейте говорить, что он был бы лучше. Это неправда. Ричард замер, оглушённый, а Рокэ сидел перед ним, довольный и гордый его молчанием — Леворукий и тысяча кошек, что за невозможный человек! — Как многого, — слабо произнёс Дик, откашлявшись, — я не смею больше, Алва. Ваш язык слишком остёр для меня. — Я не хотел вас обидеть, — осторожно ответил Рокэ, и Ричард отмахнулся: — Вы не обидели. Но я обязательно сообщу вам, если это всё-таки случится, обещаю. — Смеётесь, — ровно констатировал Рокэ, и Ричард опять возразил, закусывая губу, чтобы сдержать улыбку: — Вовсе нет. Наоборот, я благодарен вам за ваши слова. И обязательно поговорю с графом Васспардом. А теперь — не пора ли вам написать записку Лионелю? Отдохнёте завтра от архивов. — Слушаю монсеньора, — кивнул Алва, потянулся за бумагой и пером — прямо через Ричарда. А тот понял запоздало, что сегодня они впервые упомянули в разговоре Рамона — и оба не обратили на это внимания.