История

      У меня был любимый муж, прекрасная работа, которую я ни за что бы не бросила, вновь обретенное счастье. Был шанс родить, которым мы с супругом вот-вот собирались воспользоваться… Казалось бы, идеальные компоненты для достойной жизни без сожаления, но что-то вновь и вновь тянет меня к побережью Балтийского моря, где когда-то вершилась наша судьба.       Вновь сажусь в самолёт, напрочь забыв про багаж за ненадобностью, спокойно переношу турбулентность, от которой у других пассажиров волосы дыбом, всё это уже пройдено, и не раз.       И вновь вижу ее. Также красива, как и много лет тому назад. Казалось, что ничего не изменилось, мы остались теми же, что любили, отдавая себя без остатка, только всё обернулось совершенно не в нашу пользу. Я до сих пор с горечью вспоминаю тот разговор поздней ночью, а иногда даже слёзы лью ведрами. Только толку? Ты не видишь, не знаешь, не чувствуешь… А я люблю.       Лаура сидит на едва ли теплом песке, провожая очередной закат. Кажется, она приходит сюда уже лет пять подряд. Каждый день, без исключения. Бутылка полусухого и плед, в который женщина время от времени куталась, – лучшие напарники. Ветер развевает блондинистые пряди, поседевшие в некоторых местах, но седина эта была лишь символом мудрости, не иначе. Хотя сложно было не тронуться после всего случившегося. Мария опускается рядом, шумно выдыхая, и, проследив за взглядом бывшей возлюбленной, упирается взглядом в розово-оранжевое небо, освещающееся в переливающемся свете восходящей луны.       — Не жалеешь? — спрашивает Третьякова, не отрывая глаз от картины на небе. Там теперь обитают все, кто был так дорог, и только женщина осталась, как память о тех событиях. На похороны Мария так и не решилась придти, списывая все на высокую загруженность на работе, когда истинной причиной являлось отсутствие Лукиной рядом, как отсутствие поддержки.       — Нет, — твёрдо отвечает Лаура, делая очередной глоток вина. — А ты? С Макаренко?       — Не жалею… Нет. Я одна, — признаётся Третьякова, переводя взгляд на женщину. Такая усталая, наверняка получившая от жизни все, что хотела. Цена не обсуждается, но явно не стоило все того, чтобы по итогу остаться с ничем.       — А мне, знаешь ли, посчастливилось почувствовать себя нужной в чужих объятиях, — отвечает Лукина, смотря на девушку в ответ. Та все ещё полна жизнелюбия, несмотря ни на что, и мнения своего явно не изменит, продолжая бороться, но уже, вероятнее всего, в одиночку. — Только противно от самой себя же.       — Никогда не считала тебя виноватой, — заверяет Мария. Женщина лишь горько усмехается, и, запустив руку в копну своих шелковистых волос, крепко задумывается. После минутного молчания, Лаура продолжает, найдя в себе силы говорить:       — Виноваты обе: одна допустила, другая позволила, — высказала женщина и энергично принялась вставать с пледа. Вопросительно взглянув на девушку, Лукина вскинула бровь и спросила: — Чего сидишь? Пойдём. Хоть чаем напою, — Третьякова поднялась, усмехаясь:       — Что за резкая смена градуса? — и помогает женщине сложить плед и убрать остатки посиделок. Пальцы их рук соприкасаются, но Лаура не придаёт этому никакого значения, будто все идёт так, как и должно. Совершенно не напрягает внезапное появление Марии в Калининграде, и складывается впечатление, якобы все происходящее – хорошо спланированный план. Учитывая мастерство Лукиной в этом плане, все может быть именно так, но Третьякова свято верит, что происходящее – совершенно случайно.       — Разница какая? — спрашивает в ответ Лаура, заключая плед в свои объятия. Марии досталась пустая бутылка вина.       — Никакой, — девушка слабо улыбается, и вместе дамы направляются вдоль побережья. Лукина, сняв кроссовки, идёт босиком, не боясь даже ногу распороть – настолько люди обходительны с Балтийским морем и его окрестностями. Песок приятно щекочет пятки, и уголки губ женщины невольно тянутся вверх, вспоминая юные годы.       — Права получила? — внезапно спрашивает она у Третьяковой. Та сперва опешила, заливаясь сплошным недопониманием, а затем неуверенно ответила:       — Ну… Да. А в чем дело? — спрашивает уже Мария. Лаура, обувшись, кидает девушке ключи от автомобиля, и терпеливо дожидается, пока та таки поймёт, что с ними делать. Третьякова реагирует быстро, но не сразу, и нажимает на кнопку блокировки, садясь за руль. Плед непременно отправляется в багажник, а Лукина на переднее сиденье, от усталости прикрывая глаза. Повернув ключ в замке зажигания, Мария вдавила педаль газа, тут же спрашивая: — Едем то куда?       — Я покажу, — отзывается Лаура, нехотя открывая глаза. Весь диалог состоит лишь из обрывков фраз по типу: «Сейчас налево», «Два километра прямо» и «Два километра – чуть дальше, Маша», на что девушка лишь недовольно ворчит, явно не радуясь своим успехам в математике.       Дорога в кои-то веки кончилась, хотя пробок в городе особо и не было, и Третьякова остановилась около небольшого коттеджа, окидывая его оценивающим взглядом: небольшой лесок, прудик, весьма внушительная территория… И когда это все успелось? Лукина вышла первая, оставляя за девушкой необходимость припарковаться и закрыть автомобиль, а сама направилась в дом, ставя чайник. Мария догнала спустя минут десять, успев сто раз потеряться на территории дома. Лаура, стянув с плеч жакет, повесила его на вешалку и отправила девушку мыть руки, рассказав весь путь к ванной от «А» до «Я», и, казалось бы, потеряться совершенно не возможно, но Третьякова, как и всегда, умудряется найти проблему на свои прекрасные ягодицы. Лукина тихо усмехается, когда девушка возвращается, и снимает закипевший чайник с плиты, разливая по чашкам кипяток. Вода вмиг окрашивается в янтарный цвет – индийский чай, причём хороший, даёт о себе знать.       — Я решила, что отпущу, а потом снова оказалась в Калининграде, — начинает Мария, осмелившись завести диалог первой. Женщина лишь молча удивлялась, какие способности у девушки появились спустя годы, явно довольствуясь результатом. Лаура кивнула, намекая, чтобы та продолжала, но Третьякова лишь молчала, делая глоток чая. — Откуда дом такой?       — Если это все, что тебя интересует, то я разочарована, Маша, — серьезно произносит Лукина, но вмиг серьёзность сменяется расслабленной улыбкой. — Ещё скажи, что не рада слышать мою язвительность.       — Твоя язвительность – признак того, что ты более-менее в порядке, — заключила Мария, разводя руки в разные стороны.       — А ты, как я смотрю, в психологи податься решила? — усмехнулась Лаура, по обычаю скрещивая руки на груди.       — Если без шуток, то да, в Москве я уже очень востребованный специалист. А вообще меня интересует искусство, — парирует Третьякова, изучающим взглядом прожирая женщину, но все выводы, как казалось, уже сделаны, больше и сказать нечего. Вновь повисло долгое, неловкое молчание, которое прерывает девушка, с трудом разглядев на камине фото в рамочке: — Сын?       — Сын, — отвечает Лукина, добавляя: — Егор, — и сразу спешит перевести тему: — Даже интересно, что Макаренко сказал тогда, на выпускном? — спрашивает Лаура, делая глоток уже остывшего чая.       — Мы это разве не обсуждали? — уточняет Мария.       — Мань, я уже тех ночей то не помню, пора бы уже начать это понимать, психолог мой дорогой, — укусила Лукина, слабо улыбаясь краешками губ и повторила: — Ну так что?       — А что он мог сказать? Что я дурочка, раз выбрала тебя, а не его, и, впрочем-то, был прав, — Третьякова повторила язвительную улыбку, не отводя взгляд от женщины, ожидая увидеть бушующий ураган. Лукина ответила весьма спокойно:       — Сказала ведь, что не жалеешь? — Лаура глядит на девушку, издевательски выгнув бровь, а-ля: «Смотри-ка, два один в мою пользу». Мария словно прикусила язык, тут же поправляя себя:       — Я не уточнила, о чем именно не жалею, — но Лукина, сохраняя благородное спокойствие, тут же ответила:       — Кажется, мы говорили именно об этом, — Третьякова начинала уже, порядком, закипать от правоты женщины, понимая, что проигрывает в нелепом споре, но делать нечего, остаётся поддаваться, как и всегда.       — Тебе кажется, — парирует Мария, улыбаясь, и продолжая таки бороться за свою позицию.       — Да? — Лаура поднялась со стула, приближаясь к девушке, и склонилась над ее лицом. Одной рукой Лукина держалась за стул, поддерживая равновесие, а второй заправила прядь волос за ушко Третьяковой. Та поддалась нежным, тёплым, таким родным рукам, улыбаясь.       — А вот сейчас я уже не уверена, — отвечает Мария, словно в бреду, пока Лаура прокладывает влажную дорожку из поцелуев от шеи вдоль тела, не упуская, кажется, ни единого сантиметра бледной кожи. Третьякова подаётся вперёд, забывая напрочь о последствиях, и тихо постанывает, когда Лукина доходит до той запретной зоны, но перед женщиной эта неприступная крепость пала уже давно, и Марии оставалось только наслаждаться моментом. Движения Лауры, ее рук, языка – как никогда аккуратны, казалось одна неосторожность – и все, доверие потеряно. Но в глубине души обе знают, что это не так, и будут терпеть, лишь бы испытать то, ради чего, собственно, встретились. — Я скучала, — признаётся Третьякова, когда дамы оказываются на большой мягкой кровати, застеленной белыми простынями, с пуховыми подушками и тёплым одеялом, но жарко и без него. Теперь ещё больше казалось, что ничего не изменилось, они вправду остались такими же, как и раньше. Прошло ли десять с лишним лет? Обе затруднялись ответить. Лукина улыбается, заглянув в глаза девушки, полные любви, и признаётся в ответ:       — Я тоже. Даже по твоей мнимой неприступности, — Лаура заправляет прядь волос за ушко Марии, проводя рукой по щеке. — Знала ведь, что не сдержусь…       — Неприступностью ты называешь то, как я тебе охотно отдалась? — спрашивает Третьякова, усмехаясь, и игриво вскидывает бровь.       — Именно, — и, поцеловав девушку в губы, Лукина спрашивает: — Каким ветром тебя опять занесло в Калининград?       — Ты действительно хочешь об этом говорить? — уточняет Мария, и улыбка сразу же сползает с лица. Снова признаваться? Ну уж нет… Хотя, казалось, бояться уже нечего, женщина и так ближе, чем необходимо. — Может, займёмся чем-нибудь полезнее? — Третьякова обретает небывалую уверенность и располагается на бёдрах Лауры, целуя ее в шею. Лукина усмехается, отвечая:       — Куда ты вечно спешишь, Маша? Ещё успеем, — Лаура отлынивает от очередного поцелуя, и, схватив девушку за плечи, повторяет: — Почему ты приехала?       — За тобой. Снова, — отвечает Мария, но женщина лишь сильнее сжимает ее плечи.       — Я ведь спросила «Почему?», а не «Зачем?», — уточняет Лукина, с серьёзностью заглядывая девушке в глаза, терпеливо выжидая ответ, но Третьякова ежесекундно ощущает, как крепчает хватка. Гематом не миновать, Мария все же спешит разъяснить:       — Я не хочу это говорить, — девушка зажмуривает глаза, ожидая, что Лаура дойдёт до критической точки сжатия плечей, буквально до хруста, но этого не происходит, и Лукина парирует:       — А я хочу это услышать, — в уголках губ женщины пробивается еле уловимая улыбка, а Третьякова чувствует себя совершенно беззащитной, хотя раньше именно Лаура была так называемым «щитом», оберегая девушку ото всех проблем. Собрав волю в кулак, Мария отвечает:       — Потому что за десять гребаных лет ничего не изменилось. Я та же дурочка, которая любит тебя с небывалой силой, испытывает по отношению к тебе неописуемые чувства и искренне жаждет быть гораздо ближе, чем в последние годы, — последние слова Третьякова буквально шипит, и глаза заливаются яростью, но уже спустя пару секунд девушка чувствует, как Лукина убирает руки с ее плеч и прижимает Марию к себе, словно маленького ребёнка.       — Теперь все будет хорошо, — шепчет Лаура, целуя возлюбленную в висок.       — Как и раньше? — спрашивает Третьякова, едва улавливая взгляд женщины.       — Нет, — продолжает Лукина, устремляя взор в потолок. — Как раньше не будет. Будет лучше, — и обе расплываются в улыбке, сливаясь в нежном поцелуе. Конец.