через восемь минут

Хэр Ройш читает. У хэра Ройша много дел и много корреспонденции, которую некому перепоручить, да и незачем — это нормальное положение дел. Хэр Ройш читает. А дверь, поскрипывая, открывается и закрывается, очень тихо, чтоб не мешать, он и не поднимает головы. Это Скопцов. Сейчас тот наверное думает о несмазанных петлях, о том, что помешал, и в последнюю очередь — о том, что эти самые петли — непорядок. Скрип не раздражает хэра Ройша, но мешает, как мешает всякая ошибка, пусть и мелкая, вроде зацепки на свитере или царапине на окне служебной машины. Скопцов подходит как раз к окну, приоткрывает форточку, стоит, смотрит. — Весна на дворе, Костя, а у тебя всё закрыто. Как в склепе, ей-леший! Хэр Ройш поднимает голову. Вид у Скопцова какой-то неправильный, пришёл он не за форточкой и отдернутой шторой, не за тем, чтоб быть вестником весны, но хэр Ройш решает не спрашивать. Раз пришёл — скажет сам. Скопцов садится в кресло в самом углу кабинета, переплетает пальцы между собой и остаётся так, замерев, как статуя, как соляной столб, только лицо у него подвижное, тени от облаков, которые гонит ветер, и то мелькают медленнее, чем мысли на его лице. Хэр Ройш откладывает бумаги в сторону, встаёт из-за стола и подходит ближе. — Что у вас, Дмитрий Ригорьевич? Скопцов поднимает голову, и хэра Ройшу кажется, что он замечает в уголке его глаза слезинку. Это солнце играется. — Я… — говорит Скопцов. Нет, не солнце. И не играется. — Я забыл. Забыл цвет глаз Жоржа. Хэр Ройш замирает. Они оба замирают, как сломанные часы, в которых больше нет времени. Скопцов одним дерганым движением поднимается, но не смотрит Ройшу в глаза, да он, кажется, никуда не смотрит, разве что в то время, которого здесь нет. Кончилось. Вышло. Сломалось. Хэр Ройш берет его руки в свои.