через восемь минут

Коля тихо вздыхает, и Скопцов оборачивается резче, чем предполагал изначально. Потому что Коля тихо вздыхает. И подходит тоже тихо, так, будто он ополовинился. Как будто большую часть его составлял шум и гнев, а сейчас Коля молчит. И вздыхает. — Ну что ты? — Скопцов наклоняет голову и неровно улыбается, — Что ты, Коля? Тот качает головой, подходит ещё ближе и утыкается Скопцову в плечо. Скопцов растерянно обнимает его и замирает. Коля, Коля, Коленвал, говорит Хикеракли, часть механизма, деталь, преобразующая усилие в крутящий момент. Как же всё закрутилось, ах, леший, думает Скопцов, графский этот Веня, листовки, листовка на доме Коленвала, сам Коля, а теперь — Коля с разгромленным домом. И что же делать, если сам вешал, если сам хочет отвечать, если по его, по коленвалову это верно: раз листовки есть, то клеить их надо на двери своих домов. Скопцов так не стал бы. Скопцов так не смог бы, потому что дома как такового у него нет. На казармы клеить, на общежитие? Глупости, ерунда, бред! Коленвал стоит, потом поднимает голову, снимает очки и трёт переносицу, потом, так и держа очки в руке, снова утыкается в Скопцова. Тот вздыхает, забирает очки из рук Коли, и они стоят так, тихо, очень тихо. — Что-то я устал, — говорит Коленвал, и Скопцову мучительно сильно хочется поцеловать его в лоб.