в мраке переулков

      эстетика старых пятиэтажек, так приевшихся и уже надоедающих, угнетает. отчасти даже бесит, потому что не убежать от неё никак – спрятаться от города, ища убежище в его переулках или старой квартире, где уже краска и обои со стен слезают, бесполезно ровно настолько же, насколько пытаться понять смысл жизни.       чонин, кажется, не то что радости не испытывает, он вообще ничего не чувствует. эти стены давят сплошной клеткой безысходности, словно отсюда не спастись никак. алкоголь не спасает – уже бесит даже, что загоняет себя в такое состояние, а вдохновение молодого поэта уже словно издевается, не желая появляться даже на какую-то крохотную долю секунду, лишь бы дать просвет и надежду на спокойное и приятное будущее.       хотя просвета ждать бесполезно. как и этого самого будущего.       жизнь она так и стоит на месте, а не меняется, как все ждали. вообще ничего не изменилось, даже то будущее, которое должно было стать торжественным и грандиозным, настав, оказалось такими же серыми буднями, наполненными сплошной апатией и отсутствием вдохновения. чонину сказали, что это оправдание, ведь его можно ждать вечность, но оно и не придет никогда, но для него это не пустые слова. он просто не может написать даже хотя бы пару строк, не закончив все трагичным концом. даже кот, который прямо сейчас лениво лежит на его рукописях, выглядит счастливее него.       хотя его-то чего, коту, он только и рад, что хозяин сидит дома и уделяет внимание не работе, а ему. и не важно, что у чонина на все остальное просто не остается ни сил, ни желания. ему жить-то не особо нравится, а ему говорят про то, что надо не просто существовать.       тяжкий вздох; чонин цыкает, когда кот начинает вертеться и мять листы бумаги, заставляя юношу встать, выпутавшись из своего теплого укрытия - батареи до сих пор не греют, отопление дадут неизвестно когда. в этой стране все еще ничего не меняется. это и расстраивает, и не удивляет одновременно, из-за чего даже не знает, что ему чувствовать.       хотя чонин в принципе не понимает, как это, потому что идиотский писательский блок, сжирающий его на протяжении около полугода, утягивает лишь сильнее.       противное состояние.       юноша идет на кухню, подхватывая плед и кота заодно. кота, у которого, кстати, даже имени нет. его подарили джисон с минхо где-то чуть меньше года назад, как подарок на день рождения, но даже за это время имя как-то не шло на язык. старшие предлагали все подряд, но яну не нравилось абсолютно ничего, из-за чего так и остался просто котом, у которого изредка еще и обидные прозвища. — пойдём на кухню, чудовище, — чонин зевает, кутаясь в плед и удерживая кота на руках. — ну не дергайся, нам обоим надо есть. так джисон говорил.       на кухне на холодильнике висит небольшая записка на скотче, от того же джисона вероятно, где написано о том, чтобы он не забывал есть трижды в день, достаточно спать и выходить погулять хотя бы минут на 15 в день, либо хану придется выдергивать его самостоятельно.       кажется, она там висит уже сутки пятые, чонин за это время ел дай боже раз 7 и из дома точно ни разу не выходил.       он ищет спички, вздыхая скорее разочаровано, когда понимает, что их нет, и плиту разжигать нечем.       наверное, придётся выйти на улицу. опять.       туда, куда чонин бы до конца жизни не выбирался, потому что там есть люди. много людей. людей, которые смотрят на тебя с осуждением, презрением, даже ненавистью.       здесь все такие, только единицы последнее время не вписываются в эту картину. даже чонин, кажется, уже таким стал. — ладно, чудовище, я выйду в магазин и вернусь, хорошо? не трогай рукописи, иначе я сдам их джисону вместе с тобой, но вряд ли ты уже будешь в состоянии живого объекта, — ян бормочет, проходя через всю квартиру, все ещё не желая менять тёплый плед на рубашку, брюки и пальто. но помимо этого надевать нечего, а за едой и впрямь выйти надо – джисон говорил, что люди без еды живут не очень долго, а чонину жизнь пусть и осточертела, но кончать с ней мало хочется.       так что когда он вдевает последнюю пуговицу на рубашке в петельку, то вздыхает тяжко, смотря в отражение и чувствуя себя ничтожно.       вот именно так. просто ничтожно.       выходить на улицу не хочется, идти по ней еще куда-то – тем более, но выбора не особо, ведь ближайший магазин чуть ли не в трёх кварталах.       осень холодная, уже чувствуется, как зима кусается первыми снегопадами и морозами, но все ещё видно, что не захватила ноябрь целиком и полностью, оставив хоть что-то осени.       он бредёт по улицам, слушая звуки живого мира, который предпочёл бы игнорировать ещё примерно вечность.       шум, машины, разговоры, падение чего-то где-то, ругань, – все это чонина почти выбешивает, из-за чего развернуться и запереться в квартире не кажется чем-то плохим. даже разумным.       но еда нужна, повторяет себе ян. да, очень.       иначе даже заставлять себя работать сил не будет. а это уже очень плохо, потому что ему надо на что-то жить.       он спускается в переход, сунув руки в карманы и пряча нос в стоячем воротнике пальто, надеясь мысленно, что в магазине будут работающие батареи, чтобы отогреться.       и тут что-то привлекает его внимание.       что-то незначительное, что едва можно расслышать сквозь гул, эхом ударяющийся об стены, но в нем звучит мелодия какой-то знакомой ему песни, и медленно голоса уходят на задний план, оставляя только звук скрипки.       звук скрипки и чей-то голос, безумно приятный и успокаивающий, что чонин даже замирает посреди дороги, пытаясь найти, пока в него кто-то не врезается, матеря и причитая, что глазами пользоваться не умеет.       не то чтобы обидно, просто боится потерять в толпе столь необходимый ему голос.       чонину на секунду кажется, что он слышит нечто прекрасное, даже если это обычная перепевка какой-то песни – его все равно цепляет не текст, а звучание голоса.       взгляд падает на чужие кудряшки, которые мелким бараном вьются, выделяя юношу в толпе. он, кажется, даже младше него, особенно в его чёрном потрепанном свитере и широких штанах с парой заплаток на коленях.       падает часто, думает ян, подходя чуть ближе и вливаясь в толпу, собравшуюся вокруг него. понятия не имеет как, но, кажется, этот парень словно притягивает себе, греет одним только голосом.       такое миниатюрное солнце среди этого серого мира, стен с облупившейся краской и со сколами на кирпичах и людей, одинаково торопящихся неизвестно куда.       чонин определённо часть этой серой массы, одинаковой и печальной, – этот парень ей не подходит никак.       он пробирается сквозь толпу чуть ближе, чтобы рассмотреть лучше.       у юноши пальцы замотаны пластырями, костяшки сбиты, что так и вписывается, и выбивается одновременно, что чонин даже теряется, пытаясь как-то сопоставить.       возможно, не падает. возможно, просто дерётся с кем-то во дворах. ну, ссадина на скуле просто так там не появится. да и сбитые костяшки тоже.       чонин вздыхает, наблюдая за тем, как пальцы сжимают смычок, бегающий по струнам. рассматривает его руки, расслабленное лицо.       красиво.       так странно и непонятно. чонину не понятно откуда берется это тепло. такое приятное и родное, которое ощущается как то давно забытое ожидаемое будущее.       как глоток воздуха прямо.       но не сказать, что чонин так за ним гонится. наверное, именно поэтому и идет дальше, кидая последний взгляд на того юношу, встречаясь неожиданно с ним глазами. вздрагивает, удивленно задерживаясь на секунду на месте.       и все это время, пока идет до магазина, да и всю дорогу обратно тоже, думает о том, что этот парень какой-то явный парадокс - у него такой мягкий и согревающий голос, наверняка такие красивые руки, так подходящие ему, и в разрез этому такие мертвые глаза.       взгляд словно не его вовсе. словно его забрали, ведь у таких людей он должен быть ярким, глаза чем-то гореть должны — мыслями, идеями, но никак не быть отражением мертвых вод, спокойных, бездонных и пугающих.       чонин впервые за долгое время не может по-настоящему прочесть человека, и его это и напрягает, и интересует одновременно.       (ведь, может, получится его спасти?)       правда, он не уверен, а нужно ли ему это - спасать кого-то.       потому что, кажется, он сам нуждается в помощи.