Bereft of reason

— А чей это дом? — Твой, деда. Наш. — Наааш? А кто его построил? — Ты, — Чимин ставит перед дедом кружку с морсом, прекрасно зная, что пока они всё не выяснят, тот всё равно к ней не притронется. — Нееет, — нараспев тянет старик и вкладывает в слова всё своё неверие. — Я его не строил. Это вообще чей-то дом, а ты сам в нём что-то поменял. — Да, ты его строил двадцать лет назад, когда я маленький был, ещё твой брат приезжал и помогал, не помнишь? — Чимин садится на стул рядом и зарывается руками в волосы, он устал, слишком много работы, обязанностей и вот этого, у него нет сил. — Неет. Не я это строил, — старик ненадолго умолкает, а потом начинает по новой. — А ты не знаешь Чимини? — Деда, я — Чимин, — говорит куда-то в стол, даже не пытаясь поднять голову от поверхности. — Нееет, — снова тянет. — Чимини маленький, ты не Чимин. — Это я — Чимин, просто вырос. — А другого Чимини нет? — А какой Чимин тебе нужен? Это уже забавляет. Если не будет забавлять, Чимин свихнётся. — Не ты, другой, маленький Чимин. — Это я, деда, твой внук, я просто вырос. Старик смотрит неверящим взглядом и только вздыхает. Пытается поймать Чимина на лжи и продолжает. — А где ты учишься? — Я работаю уже. — Работаешь? — старик искренне удивляется. — А сколько ж тебе лет? — Двадцать пять, деда. — Чимин пытается не злиться, отвечает спокойно и чётко, выговаривая каждую букву. — Двадцать пяяять, — опять повторяет. — И кем же ты работаешь? Сложно будет объяснить старику специальность Чимина, так что тот привык, что бросает ему небрежное «бухгалтером» и не вдаётся в подробности и объяснения. Раньше пытался, но сейчас уже устал, завтра это всё равно повторится снова. Дальше идут стандартные вопросы про то, сколько он зарабатывает, кто его родители и откуда он вообще. И снова возвращаются к вопросу, кто он такой, что тут делает и не знает ли он Чимини. Это рутина, каждодневная, нескончаемая, они оба как будто живут в дне сурка, где один даже об этом не подозревает, а у второго эти разговоры уже в печёнках сидят.

***

Люди вокруг привыкли говорить фразы по типу: «Это твоя жизнь, живи для себя», «Лови момент», «Не думай о завтрашнем дне», но, кажется, эти люди ни черта не знают о чувстве долга и ответственности. Очень сложно жить для себя, когда на твоих плечах лежит груз ответственности за другого человека, за его жизнь и здоровье. Чимин связан по рукам и ногам, у него просто нет и шанса на борьбу и на какой-то выход. Пак Чимин не знает, что такое жить для себя, он забыл об этом много лет назад, вся его жизнь сейчас состоит из работы и заботы о единственном родном человеке, что любит его. Любил, наверное. Всё, что ему остается, — это просто ждать. Ждать освобождения, что страшно, ибо освобождение — это смерть. А ещё не терять здесь и сейчас, ибо на кону жизнь его последнего близкого человека, и он хочет запомнить каждый миг с ним. Вот только этот человек с каждым днём всё больше и больше теряет себя, едва ли помнит своё имя, не говоря уже о самом Чимине. Чимин отлучался на работу всего на час. Не должен был, но его вызвали, из-за чего Пак сильно нервничал. Чимин давно не оставлял деда одного дома, и, вырулив сейчас к уже знакомым воротам и увидев, что рядом с ними стоит какой-то парень, был очень удивлён. Чимин не самый хороший водитель, а становится просто ужасным водителем, когда на него кто-то смотрит или он начинает нервничать. Незнакомые люди у его дома заставляют его нервничать, а симпатичные парни в кроссовках и трениках особенно. Так что сейчас, завернув к воротам, он забывает снизить скорость и чуть не задевает стоящего там незнакомца. Круто, Чимин, угробь ещё человека для полного счастья, в тюрьме таких, как ты, очень любят. Он в спешке пытается выбраться из машины, совсем забывает про ремень безопасности, путается в нём, потом в своих же ногах, а затем уже элегантным мешком почти вываливается к огромным кроссовкам от Баленсиага. — О боже, простите! Вы в порядке? Я недавно получил права, ещё не очень хорошо вожу, а этот ужасный поворот… Когда-нибудь я точно что-то снесу. К слову, это не так далеко от правды. Права Чимин получил с год назад, но весь его опыт вождения — это до работы и обратно, а этот столб, что стоит у дома, так и притягивает капот его машины, уже порядком раздражает. Ну и поворот, да, он тоже виноват. Плохому водителю, как говорится… — Всё хорошо, не волнуйтесь, главное, что вы не перепутали газ с тормозом, мне ещё повезло. Незнакомец оказывается высоким парнем, выше Чимина, возможно, на пол головы и, возможно, младше. Он, должно быть, старался выглядеть как представитель гоп-стопа, вот только что-то, видимо, пошло не так. Он правда был одет во всё то, во что обычно одеваются на пробежку: с рюкзаком за спиной, спортивной сумкой, в массивных кроссовках, таких, что при желании можно буквально втоптать недоброжелателей в землю, дутую, просто огромную, куртку, что делала его плечи очень широкими и контрастировала со спортивного типа джинсами, которые Пак спутал сначала с трениками. Джинсы плотно прилегают к бёдрам, и даже не видя верх парня, Чимин мог спокойно понять, что перед ним стоит спортсмен как максимум, а как минимум тот, кто держит себя в отличной форме. Он выглядел, как бы это сказать, внушительным, большим, угрожающим. Совсем немного, вплоть до того момента, пока не посмотришь на его лицо, что наполовину скрыто панамой и отросшими кудрявыми волосами, которые достают до глаз и даже ниже. Милый, вот как Чимин мог бы описать этого парня, просто встреть его на улице. С милой улыбкой. Не могут люди с такой очаровательной улыбкой быть опасными. Именно так и утешал себя Пак. —А, я пожалуй умолчу о том случае на прошлой неделе, — истерический смешок вырывается сам собой. Да, тот случай, когда он всё-таки перепутал педаль газа и тормоза. — Вы кого-то ищете? — Да. Это дом 11.12? — парень указывает на табличку с номером дома, что висит на воротах. Чимин лишь положительно мычит. — Я к Пак Чимину. — Это я. Но кто вы? — сердце сжимается в волнении. Пак уже говорил, что не любит посторонних, он нервничает по какой-то причине. Такое чувство, что этот парень пришёл сюда зачитать ему смертный приговор, но ведь это не так. Не так же? Это просто повышенное чувство тревожности. Ну или Чимин просто не любит гостей, людей, всех. Обобщим, чтобы было проще. — Ооо, — парень поправляет лямки рюкзака, коротко улыбается и в небольшом поклоне тянет руку. — Приятно познакомиться, господин Пак. Меня зовут Чон Чонгук, вы обращались в наше агентство. Я сиделка. — Соцработник? Разве… О чёрт, подождите, какое сегодня число? — Чимин судорожно начинает бить себя по карманам и, не найдя телефона, вспоминает, что ещё на работе вспомнил, как оставил его дома. — Вы должны были приехать четвёртого, сегодня что, четвёртое? — Боюсь, что так, господин Пак. — Простите меня. Вы давно ждёте? Замёрзли? — Нет, я подошёл несколько минут назад. —Простите ещё раз, Чонгук. Меня вызвали на работу, и я совсем забыл, что вы должны были приехать именно сегодня. Вы звонили? — Чимин обходит парня и достаёт ключи, открывая ворота. — Да, я позвонил. Взгляд этого паренька такой заинтересованный, он слегка наклонил голову на бок, как какой-то забавный зверёк, а лёгкая улыбка касается его губ. Кажется, его всё это забавляет. Но это даже лучше, пусть так, чем если бы он злился на беспечность Пака. — Тоже было бессмысленно, телефон остался дома. Проходите. Я поставлю чайник, вы всё равно должны были замёрзнуть. — Вам не о чем беспокоиться, я в порядке. — Давайте я возьму вашу сумку. — Не нужно, господин Пак, я сам, — Чонгук спохватывается и сам поднимает свои вещи с земли. Они проходят к большой деревянной двери ведущей в дом. — У вас красивый дом. Очень большой, — Чонгук запрокидывает голову слишком высоко, должно быть, панама и чёлка сильно лезут в глаза, так что ему приходится очень постараться, чтобы что-то рассмотреть. — Спасибо. Мне он тоже нравится, внутри он не хуже, надеюсь, не разочаруетесь. Обувь мы снимаем здесь. — Хорошо. Они наконец заходят в тёплый дом, и Чимин весь аж дрожит и старается как можно быстрее снять холодную куртку и согреться. — Ужасная погода, ненавижу осень. Уже привычное брюзжание, оно не направлено ни к кому конкретно. Чимин искренне надеется, что это просто из-за того, что он живёт со стариком и нахватался от него, а не потому, что это в нём начинает говорить преклонный возраст… — А мне нравится. — Рад слышать, что хоть кому-то. Это не удивляет даже, Чонгук похож на того, кому может понравиться всё. Он похож на любопытного ребёнка, который любит весь этот мир. Его глаза так и горят и бегают, стараясь ухватить всё, но статность и сдержанность ещё при нем. Чонгук тоже стягивает с себя куртку, и небольшую прихожую наполняет приятный запах. Он ненавязчив, и это именно тот аромат, что манил к себе и притягивал. Он не резкий и не агрессивный, от него не хочется отмахнуться, он скорее манил за собой и его хотелось вдыхать всё сильнее, глубже, заполняя им лёгкие, пытаясь уловить даже самые незначительные нотки. Он скорее похож на кондиционер для белья, пахнет хлопком, чистотой, свежестью, как будто одежда сохла на открытом воздухе. Чимину знаком этот запах, так сушила бельё его бабушка. Он часто любил стоять в ванной с чистым полотенцем в руках и просто подолгу зарываться в него носом, вдыхая полной грудью. Как давно это было. — Деда, наверное, спит. Я познакомлю вас за ужином. Идёмте, покажу вам дом. С улицы может показаться, что дом небольшой. Он низенький, и большая его часть скрыта именно за массивными воротами, с высокой крышей, что так старательно рассматривал Чонгук, когда они только зашли во двор. Внутри три комнаты. Одна видна прямо с коридора, напротив неё ванная. Чуть дальше огромная кухня со смешанной гостиной, с длинным кухонным столом и с незаправленным диваном, дверью на задний двор. Все поверхности тёмные, приглушённый свет под кухонными шкафчиками лишь слегка отмечает пространство, из-за чего атмосфера может показаться интимной. Так почему-то показалось Чимину. Впервые ему собственная кухня показалась такой интимной. Они сидят за столом и обсуждают оставшиеся нюансы, ожидая, что, когда господин Пак-старший проснётся, они смогут познакомиться и сесть ужинать. — Сколько вам лет, Чонгук? — Двадцать четыре, господин Пак. — Вы очень юны, — сказал так, словно не он тут всего на год старше. Всё дело в ощущении, да? Чимин чувствует себя гораздо старше. — Вы медбрат, у вас есть сертификаты об окончании курсов по психологии, курсы повышения квалификации. Небольшой список прошлых мест работы, но вы везде задержались достаточно надолго. Смотря в листок перед собой, где перечислены заслуги Чонгука, скорее, констатация фактов, чем прямой диалог. — Чонгук, мне интересно, почему вы захотели стать сиделкой? Не поймите неправильно, просто это не та профессия, что выбирают молодые парни и по собственному желанию. — Вы правы, господин Пак, по большей части это так, но… Это было моё желание и даже цель. Когда я учился в средней школе, отец моей матери, у него отказали ноги. Всё это время он жил отдельно, у него была сиделка, мы часто ходили к нему, но в последнее время у него то и дело менялось настроение, он спрашивал про деньги и говорил, что мы их отнимаем у него. Только когда он полностью слёг и нам пришлось забрать его к себе в маленькую двушку, мы поняли, что всё это время сиделка, которую мы считали его другом, настраивала его против нас, а ко всему прочему ещё и подворовывала. Тут нет только её вины, моя мама, она была слишком доверчива и не могла знать, что кто-то способен обворовать немощного старика, ну правда же. Когда мы перевезли деда к нам, это было тяжёлое время. Мы с мамой ютились в маленькой гостиной, я переживал пубертат, половое созревание, мне хотелось гулять, уединиться. Но вместо этого, когда мама была на дежурствах, я выносил горшки, был сиделкой и кухаркой сразу после школы. Это помогло вырасти и ощутить ту ответственность, что легла на мои плечи. Я быстро повзрослел и понял, что быть эгоистом больше не смогу. Опять это отвратительное слово — ответственность. — Ваша мама не наняла больше никого, ну, чтобы помогали? — У нас были деньги, мы могли это позволить, но мама боялась. Сейчас она бы впустила чужого человека уже в наш дом, так что она просто не смогла. Перед моими глазами был пример, как хрупкая, маленькая женщина таскала, перекладывала, сажала в кресло, а потом пересаживала в ванную человека, что был вдвое больше её самой. Наверное, тогда я и решил, что хотел бы заняться чем-то подобным. Я хотел помогать тем, кто нуждается в сиделке. Не в маленьких женщинах, что чаще всего уже и сами в возрасте, одинокие мамы, да и вообще те, кто не должен носить на себе того, кто больше них. Я понял, что наше общество нуждается в сиделках для мужчин, для больших мужчин. За ними нужно ухаживать, и для этого ты тоже должен быть сильным. Я решил стать таковым. — Я удивлен, правда. Это сложно — найти кого-то, похожего на вас, Чонгук, — такого удивительного, да. Пак правда пытался скрыть, что не находится под впечатлением от речи парня. Сложно не быть под впечатлением после такого. — Когда я искал кого-то, я понимал это. Женщина бы не потянула уход за здоровым, в плане габаритов, мужчиной, так что ты и правда спасение для многих. — Общество ещё не готово принять это. Они усмехаются, шутят, говорят о том, что это просто и, знаете, я могу прочитать это в их глазах: «Ты просто лодырь», «Ты избрал лёгкий путь», «Разве это работа, ты просто сидишь, ты ведь сиделка, подносишь чай и развлекаешь», но это, это больше. — Это в сотню раз больше, и не ощутивший это никогда не поймет. Ты должен быть психологом, врачом, кухаркой, нянькой, ещё и физически сильным. Ты должен уметь так много вещей. Это не то, что могут все. Все скорее могут сидеть в офисе. Но наблюдать за тем, как человек увядает, как силы покидают его, как день за днём он делает ещё один шаг к тому, чтобы упасть в пропасть… Это не то, что может не сломать, это ломает и убивает. Я представляю каково это. Хотя, может потому, что я вижу, как это происходит именно с моим родным человеком, с единственным родным человеком, так больно. На какое-то мгновение Чимин замирает, полностью погружаясь в свои воспоминания и мысли, взгляд стекленеет, а на последних словах голос срывается. Только бы не расплакаться. Тема оказалась какой-то слишком личной, давно у Пака не было возможности высказаться, быть таким откровенным с кем-то. — Это всегда больно, и вы полностью правы. Нас учат, что мы не должны привязываться ни к подопечным, ни к их родственникам, быть готовыми к худшему и ещё много чему. Но, знаете, сиделки тоже люди, и мы привыкаем. Хотя временами мы не можем не радоваться, что смерть или жизнь, которые идут рука об руку, наконец сжалились над несчастным. Ведь то, что мы видим, — это не жизнь. Не всегда, конечно, но в большинстве. Мы просто помогаем им досуществовать до того момента, пока их время не выйдет, и тогда от них мало что остаётся. Они уже сами вымотаны от своего существования, они уже сами ощущают себя бременем, если вообще способны ощущать хоть что-то к тому моменту. Не всегда так, кто-то уходит быстро и спокойно. Но эти дамы не всякий раз могут быть благосклонны и добры по отношению к нам, простым смертным. Люди могут ждать смерть годами, как избавление, но она приходит за теми, кто переходит дорогу не в тот момент. Несправедливость. И… Вау, наверное. Этот ребёнок настолько глубокий и чуткий. Профессия могла сделать его чёрствым, и он мог стать таковым, каким его и учили: внимательным, а временами поверхностным. Но он остался заботливым и ранимым. Это можно увидеть в его глазах, он видел столько боли и смертей. Вечно жалеющий себя Пак Чимин молча отдыхает в сторонке со своей «тяжёлой жизнью». — Как вам удаётся быть таким? Как удаётся быть спокойным, рассудительным, без эмоций? Он мой дедушка, но я злюсь. Я никогда ни на кого так не злился, и я сам не понимаю, на что я злюсь. Нет, я понимаю. Дело во мне, я все ещё не принял тот факт, что он постарел, что все, что он делает, это результат болезни, старости. Мне кажется, что каждое его действие предназначено для того, чтобы разозлить меня, вывести, чтобы привлечь к себе внимание. Я не признаю того факта, что он и правда может по три раза в день забыть кто я, где находится туалет, или считать, что я отбираю его деньги. К слову, об этом. У стариков какой-то пунктик на деньгах. Они стоят у самой пропасти, но всё, что их волнует, — это их сбережения. Они уже не знают, какой курс, сколько они получают, сколько у них есть. Но им всё ещё важно видеть и ощущать наличие денег где-то под боком, буквально. — Нас, как вы поняли, чему-то обучали, чему-то пришлось научиться самому. Когда-нибудь я посвящу вас в свой мир. Я думаю, вам это не помешает, — его лицо посветлело, и он снова стал похож на беззаботного ребёнка. Но одному Чимину кажется, что этот парень играет? Некоторые его слова или фразы звучат так, как будто он хочет внести в них совсем другой смысл, чем он есть на самом деле. Такое чувство, что с ним заигрывают? Ну нет, это точно не оно. Парень невинен, единственный извращенец здесь Пак Чимин, и его крыша, очевидно, начала конкретно так давать двигу. — Что насчёт откровенности на откровенность? Я вам рассказал, почему решил стать сиделкой. Что насчёт вас? Что случилось с господином Паком, и почему вы, его внук, единственный, кто присматривает за ним? — Это… Это и правда может быть немного личным, но, наверное, вы должны понять мои чувства к этому человеку. К этому человеку? Как-то сухо, даже для Пак Чимина. Будто собрался говорить о ком-то чужом. — Родители — хотя они таковыми особо и не были — не сыграли большой роли в моей жизни. Женились совсем молодыми, мама была сиротой, а отец из приличной семьи. Но, когда я только родился, его убили. В детстве все говорили, что он погиб на войне, что он герой, но по факту он просто напился и подрался. В интеллигентной семье родился раздолбай и пьяница. Потом я понял, почему мои бабушка и дедушка были такими строгими ко мне. Они переосмыслили своё отношение к воспитанию, для них я был второй попыткой. Мать вышла ещё раз замуж и просто отчисляла алименты, даже не удосужившись узнать, как я там. Я хорошо жил и правда был счастлив, я чувствовал любовь и заботу, совсем не ощущая отсутствие родителей. Кто знает, кем бы я стал, останься они рядом. А так я тот, кто я есть, и вполне счастлив и горжусь собой. Дедушка и бабушка вложили всё, что у них было, всё, что они знали, и всё, чему они научились в этой жизни на своих же ошибках. Они были опытными и рассудительными, я перенял от каждого из них что-то. Опять это неловкое молчание, и Чимину не очень хочется поднимать глаза и смотреть на Чонгука, так что он просто впивается взглядом в свою кружку, считая её очень интересной. — Вы замечательный, — это скорее был выдох со сказанными словами, чем действительно полноценный комментарий. Когда Чимин поднимает голову, он видит как сильно смутился Чонгук своим же словам. Смущённая улыбка и лёгкий румянец на щёчках, но он уверенно смотрит в глаза. — Я ещё и о том, что вы довольны собой и гордитесь тем, какой личностью вы стали, это здорово. — Да, наверное. Это надо заканчивать, слишком много откровений, смущений и прочего дерьма, с чем Чимин не хочет больше сегодня сталкиваться. Наивный. — Хорошо, давайте тогда, Чонгук, ближе к делу. Как вы могли заметить, перед тем, как уйти, я закрываю дом. Я не хочу показаться тираном или деспотом, но так нужно. Деда может навредить себе дома, на улице он может сделать это ещё с большей вероятностью. Вы должны быть с ним, когда он выходит во двор, и быть постоянно рядом, если он хочет выйти за ворота. Он часто забывает, где живёт, не может найти дверь. Бывало даже не мог вспомнить, где находится ручка, как её повернуть. Пока он дома, в его комнате, вы можете делать все что угодно, просто проверять его временами. Он может забыть, где туалет, а может даже не понять, что хочет туда, так что вы должны спрашивать о таких вещах. Пожалуйста, проверяйте состояние света и воды в ванной. После того, как он выходит оттуда, он часто забывает закрыть воду. Если честно, просто не знает, как это сделать. Так что вы тоже должны следить за этим. Я не допускаю его до плиты и вообще до кухни. Он обедает в час, ваша задача просто разогреть всё, что есть в холодильнике. И ещё. Наверное, это самая щепетильная тема. У нас дома полностью пропало понятие личного пространства. На ручках нет замков, это касается и душевой, и туалета. Деда может просто закрыться там случайно или нарочно, а потом забыть, как открыть дверь, так что я их снял. На всех дверях работает принцип тяни-толкай, должен сразу вас об этом предупредить. Я думаю, деда вряд ли к вам ворвётся, когда вы будете там, а что касается нас с вами… Я думаю, мы взрослые люди и что-нибудь придумаем, просто будем внимательны. Прошу прощения за это. Я ухожу на работу в девять утра. Обычно я успеваю накормить деду до этого времени и вообще поговорить с ним, сводить в туалет, одеть и прочее. Я буду стучаться к вам перед тем, как уйти, и говорить накормил я его или нет, и, возможно, напоминать о приходе врача, ну и прочее. Где-то после шести я прихожу домой и сам кормлю его ужином. Если вкратце, основная ваша задача — кормить его, следить чтобы он не потерялся и не поранился, заниматься с ним, встречать врача, когда это нужно. Что касается жилья. Я понимаю, что жить здесь может быть некомфортно, я не настаиваю. В сорока минутах отсюда есть квартира, вы можете жить в ней. Там все условия, не сравнятся со здешними. — Я вас понял, господин Пак, не волнуйтесь. Меня никак не смущает так называемое «отсутствие личного пространства». А насчёт квартиры, мне нравится этот дом и, если честно, мне кажется, я буду полезен здесь. А ещё я не хочу терять время на дорогу. Два часа в день — это довольно много, я могу потратить их с большей пользой. — В любом случае, моё предложение всегда в силе, вы можете покинуть этот дом, когда того захотите. На этом всё, могу показать вам вашу комнату, вы отдохнёте перед тем, как я приготовлю ужин и вас познакомлю. — Да, как скажете. — Как вы поняли, это комната деда, — Чимин указывает на закрытую дверь, что рядом с кухней. — А это ваша, — показывая на ту, что находится чуть дальше по коридору, ближе к входной двери. — А где спите вы? — Раньше здесь, но сейчас в гостиной, так лучше. — Это была ваша комната? Я могу спать в гостиной, это не проблема, господин Пак. Я не хочу вас стеснять. — Чонгук, вы не правы. Ваш рабочий день с девяти до шести. Дальше вы можете делать в этой комнате всё, что захотите, в гостиной столько личного пространства не будет. Вы должны иметь свою комнату, это не обсуждается. У нас и так тут проблемы с соблюдением приватности, давайте сохраним за вами хотя бы это. Но ещё гостиная ближе к деду, он часто встаёт ночью, теряется, я провожаю его в туалет или даю воды. Мне будет спокойнее ещё по этой причине. Я давно уже не спал в комнате, здесь просто хранились мои вещи. Чонгук выглядит так, как будто хочет ещё поспорить, но, видимо, взвесив ответ, решает просто смириться. — Шкаф полностью ваш. Там есть чистое бельё, полотенца. Располагайтесь и отдыхайте. — Я могу воспользоваться душем? — Конечно, Чонгук, вы можете делать всё, что хотите, это ваш дом сейчас тоже. Чимин решает последний раз осмотреть комнату на наличие своих вещей в ней до того, как она полностью перейдёт во владение Чонгука. Комнатка небольшая. Там встроенный шкаф, письменный стол, кровать, трюмо. Чимин использовал её скорее как свой кабинет, но, если честно, последние несколько месяцев она была просто кладовкой. В ней пылились вещи, и Чимин мог не заходить сюда днями. Как-то странно, даже ностальгии нет. Он провёл здесь всё своё детство, хорошие и плохие дни, а ему всё равно. Может, не из-за чего переживать, он всё ещё здесь, комната никуда не делась. Но обычно Паку не нужны причины, чтобы беспокоиться о чём-то, он просто беспокоится. Сейчас, окидывая её взглядом, он натыкается на свой крем для рук, который стоит на столе. Не то что бы он ему нужен, но вы же знаете эту странную штуку с ненужными вещами, они сразу становятся нужными, стоит только оставить их дома, выбросить или отдать. Чимин уверен, что с кремом будет так же. — Решили всё-таки устроиться здесь. Это настолько неожиданно, что Пак аж подпрыгивает на месте, и крем со стуком падает на пол. Кажется, придётся привыкнуть к тому, что сейчас он не будет большую часть времени находиться в тишине. — Нет, Чонгук, это всё ещё ваша комната, решил осмотреться и проверить, не забыл ли что-нибудь, не хочу вас беспокоить потом, — Пак не оборачиваясь опускается за кремом, а когда все-таки смотрит на Чонгука, то воздух застревает где-то в горле. Чон Чонгук чертовски красив, и Чимин сейчас даже не будет скрывать тот факт, что засмотрелся. Давайте просто признаем, что тот Чонгук, что стоял у его ворот, уже являлся априори божеством, с этими своими бёдрами и детским личиком, невинной улыбкой и прочим. Чонгук на кухне со своими убеждениями, умными мыслями, в толстовке, с откровенно широкими плечами, был мечтой об идеальном парне Пак Чимина с точки зрения нравственности и, окей, с точки зрения этих широких плеч. Но Чонгук в открытой широкой майке, с глубокими вырезами на груди и руках, с этими рельефными и забитыми руками, мокрыми волосами и в трениках на пороге, пусть и его бывшей, комнаты, выглядит как мокрая — причем буквально мокрая, потому что он из душа — мечта Пак Чимина. Пялиться некрасиво, но Чимин и сам не замечает, как проходят долгие секунды, пока он окидывает парня напротив с ног до головы несколько раз взглядом, особенно долго задерживаясь на руках и непроизвольно сглатывая. — Вы в майке. Ты дурак, Пак Чимин, но мозг в панике кидает только это. Неловкое молчание можно скрасить только неловким разговором. В свое оправдание Чимин может сказать лишь то, что у него есть веские причины реагировать так неловко на мужское тело. Первая и самая основная — это то, что его последние отношения, а значит и близость, были ещё в универе года так три назад. А потом у него появилось веское основание на отсутствие времени на личную жизнь, а ещё личного пространства. Жить с больным дедушкой, за которым нужен постоянный уход… Тут даже если сильно прижмёт, всё равно выкроить время на себя и знакомства не так уж и легко. Никого не обязывающий секс, это, конечно, хорошо, но даже на него не хватало времени, да и времени думать о сексе тоже как-то не находилось. Пак Чимин старпёр. Его детородный орган, который не использовался, и вообще, кажется, был забыт на многие месяцы, сейчас дёргается, и Чимин уверен, что никогда в жизни он ещё не реагировал просто на мужчину так активно. Так, словно он школьник. И знаете, Паку проще думать, что это именно потому, что секса у него не было как три года, а не потому, что Чон Чонгук полностью соответствует всем его стандартам и фетишам. — Ааа, да, здесь довольно жарко. — Да, вы правы, так неожиданно жарко стало, — Чимин чувствует, как его щёки горят и буквально пульсируют. Господи, как же неловко. — Мне стоит одеваться по-другому? Да! Нет? Нет! — Нет, — прозвучало как-то слишком отчаянно, — вы можете одеваться как хотите, как вам комфортно. А ещё лучше почаще именно в эту майку. Грязный извращенец. Нет, лучше оденься в мешок, не доводи Пак Чимина до греха, не заставляй его караулить тебя под дверью туалета, чтобы осуществить все свои грязные мыслишки. — Просто, ваши руки… Очень красиво, правда. «Облизать бы их» так и останется неозвученным. Когда они сидели за столом, за длинными рукавами толстовки были видны только пальцы, а сейчас перед Паком открывается прекрасный вид на полностью забитый рукав и сильные бицепсы. И смысл было натягивать рукава, если потом ты одеваешься в ЭТО? — Спасибо, господин Пак, — как-то смущённо почесывая затылок. Ну вот как он может быть таким? Эта улыбка и эти глаза заставляют Чимина чувствовать себя каким-то педофилом, словно Чонгук ребёнок и Чимин мечтает сделать с ним самые грязные вещи в мире. Но стоит Паку опустить глаза ниже, то вся эта иллюзия невинности Чонгука рушится, и хочется одно сплошное непотребство. И картинка, как его могут обнимать эти руки, как они могут лежать на его талии, прижимать к себе, спускаться и сжимать его бёдра, заставляют подавиться слюной. — Спокойной ночи, Чонгук. Лучший способ не опозориться сейчас — это свалить спать, всегда лучше свалить спать. — Спокойной ночи, господин Пак. Все то время, что Чимин лежал в кровати, продолжая себя корить и ненавидеть за грязные мысли в сторону, вообще-то, сиделки его деда, в соседней комнате от грязных мыслей пытается избавиться Чон Чонгук, который не может забыть, как же аппетитно смотрелась задница, вообще-то, его работодателя в этих спортивных штанах, когда он наклонялся за чёртовым кремом.