Рыжий иксид

      «Я распускаю гильдию!»       Слова мастера эхом пронеслись во тьме, отражаясь от стенок сознания, вибрацией проникая в самое нутро и заставляя сердце пропускать удары. Люси резко проснулась, жадно хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Дышать. Нужно просто дышать. Но грудь сдавливало, а по щекам текли слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать во сне.       Она сидела на узкой кровати, обхватив колени руками, и смотрела на бледный прямоугольник окна. За ним серела рассветная Магнолия — город, который когда-то был центром её вселенной, а теперь стал просто местом, где она существовала.       Сколько времени прошло? Месяц? Два? Она перестала считать.       Новая квартира находилась в двух переулках от редакции — крошечная комнатушка на четвёртом этаже. Люси специально выбрала её за дешевизну и близость к работе. Здесь не было места для книг, которые она собирала годами, — они остались в пыльных коробках у хозяйки старого дома. Здесь не было широкого подоконника, где любил спать Хэппи. Здесь не было запаха жареной рыбы и гари от пламени Нацу. Здесь вообще ничего не было — только кровать, стол, стул и вечный полумрак, потому что окна выходили на глухую стену соседнего здания.       Она и сама стала частью этого полумрака. Люси перестала заплетать волосы — теперь они тусклыми прядями падали на плечи. Она надевала первое, что попадалось под руку: серые блузки, чёрные юбки, ничего яркого. Зеркало в ванной отражало бледное лицо с провалившимися глазами, которые когда-то называли «золотыми, как монетки», а теперь в них не было ни блеска, ни жизни.       «Если не в Хвосте Феи, то где моё место?» — этот вопрос въелся в неё глубже любой магии.       Но был в этой комнате один секрет, о котором никто не знал. За старым полотном, висевшим на дальней стене, скрывалась не штукатурка, а целая карта её памяти. Люси подошла к полотну, отодвинула его и замерла, как перед алтарём.       Стена была плотно оклеена фотографиями, вырезками из газет, обрывками журнальных страниц. В центре висела общая фотография гильдии — та самая, где они все собрались после победы над Аватором. Макаров в центре, Эрза с мечом, Нацу с дурацкой улыбкой, Хэппи на его плече, Грей, застывший в своём вечном споре с Нацу, Джувия, смотрящая на Грея с обожанием… Все они. Семья.       От этой фотографии во все стороны тянулись красные нити — тонкие, почти незаметные, но крепкие. Каждая нить вела к другой карточке. Вот вырезка из «Сорсерер Уикли»: Гажил и Леви в форме Совета, позируют у здания парламента. Нить тянется от их лиц к центру. Рядом — снимок громовержцев на фоне воздушного корабля «Синего Пегаса». Фрид поправляет очки, Бикслоу задумчиво смотрит вдаль, Эвергрин улыбается. Красная нить соединяет их с общим портретом.       Люси провела пальцем по нити, ведущей к заметке о Грее и Джувии. Они вдвоём отправились на север, помогать в восстановлении разрушенного города. Газета писала о них скупые строки: «Двое магов из бывшей гильдии "Хвост Феи" проявили героизм…» Джувия держала Грея под руку, и даже на чёрно-белом фото было видно, как она сияет. А Грей — он был серьёзен, но в его глазах Люси разглядела ту самую теплоту, которую он всегда прятал под слоем цинизма. — Вы хотя бы вместе, — прошептала Люси, проводя пальцем по их лицам. — есть друг у друга.       Она перевела взгляд на другие нити. Одна уходила к размытой фотографии, сделанной очевидцем: Нацу и Хэппи, мелькнувшие на фоне разрушенного склада где-то на востоке. Текст заметки был коротким: «Предположительно, пожар возник в результате несчастного случая». Люси усмехнулась — она слишком хорошо знала, как «несчастные случаи» преследуют Нацу. Но где они сейчас? Куда пропали? Красная нить обрывалась на этой вырезке, никуда не ведя. Она так и не нашла новых упоминаний о них.       В углу стены висела карта Фиора, и на ней были отмечены булавками места последних появлений каждого. Синие булавки — Гажил и Леви, зелёные — Громовержцы, жёлтые — Грей и Джувия. Красные булавки, самые яркие, отмечали предполагаемые перемещения Нацу. Их было много, но все они были отмечены вопросительными знаками.       Люси стояла перед этой стеной каждый вечер. Она переставляла булавки, добавляла новые вырезки, перетягивала нити, пытаясь не упустить никого из виду. Это был её ритуал, её способ оставаться частью гильдии, когда самой гильдии больше не существовало. — Я не оставлю вас, — шептала она. — Даже если мы больше никогда не соберёмся, я буду знать, где вы. Буду помнить.

***

      Работа в «Сорсерер Уикли» стала её добровольной клеткой, но одновременно и источником этих драгоценных вырезок. Она приходила ровно к восьми, садилась за свой стол в дальнем углу открытого офиса и первой делом просматривала свежие номера, вырезая всё, что касалось её бывших согильдийцев. Потом прятала вырезки в сумку и только после этого начинала работать. — Хартфилия, вы опять опоздали с материалом, — голос редактора, господина Корбина, прозвучал над ухом, как удар хлыста. — Простите, я уже почти закончила, — Люси поспешно задвинула ножницы в ящик.       Корбин склонился над её столом, заглядывая в бумаги. Он был мужчиной средних лет с вечно недовольным лицом и привычкой дышать в затылок подчинённым. — Странно, — протянул он. — Вы всегда были одной из лучших, а теперь еле тянете. Что случилось? — Ничего, — ответила Люси, не поднимая глаз. — Вы так и не ответили на приглашение на корпоратив. Коллеги считают вас высокомерной. — Я не… — Я знаю, что вы были в той распущенной гильдии, — Корбин перебил её, и в его голосе прозвучало что-то похожее на брезгливость. — Но сейчас вы работаете в серьёзном издании. Может, пора оставить прошлое в прошлом?       Люси медленно подняла голову и посмотрела на него. Внутри всё кипело, но она сдержалась. Слишком много лет в гильдии научили её, что слова иногда опаснее кулаков. — Моё прошлое — это моя семья, — сказала она ровно. — А семью не оставляют.       Корбин фыркнул и отошёл, бросив через плечо: — Принесите кофе. Чёрный, без сахара.       Люси встала, прошла к кофемашине, автоматически нажала кнопки. В её жизни теперь было много автоматизма: проснуться — умыться — прийти — разобрать почту — напечатать текст — принести кофе — уйти. День за днём. Неделя за неделей.       Иногда она ловила на себе взгляды коллег. Они не знали, кем она была раньше. Для них она была странной тихой девушкой, которая не ходит на обеды, не сплетничает у кулера и всегда первой уходит домой. Однажды молодая стажёрка, Эмма, попыталась пригласить её выпить после работы: — Люси, может, сходим сегодня в бар? Там собираются наши, будет весело. — Не могу, — ответила Люси слишком быстро. — Дела. — Какие дела? — Эмма не отступала. — Вы всегда одна. Вы кого-то ждёте?       Люси замерла. Она не ждала. Но идти в бар, смеяться, говорить о пустяках, когда её сердце осталось там, в развалинах гильдии? Она не умела притворяться. — У меня есть… планы, — выдавила она.       Эмма удивлённо моргнула, но больше не предлагала. И Люси была благодарна. Как объяснить этим людям, что «весело» для неё закончилось в тот день, когда Макаров произнёс роковые слова?

***

      Она возвращалась домой по одним и тем же улицам, пряча лицо в воротник пальто. Город жил своей жизнью: торговки на рынке зазывали покупателей, дети гоняли мяч, парочки держались за руки. Люси смотрела на них, как на картинку в журнале — красиво, но не по-настоящему.       Однажды она столкнулась с женщиной, которая когда-то заказывала у неё свитки в магической лавке. — Люси? Это вы? — женщина остановилась, вглядываясь. — Боги, как вы изменились. А я слышала, ваша гильдия… ну… вы теперь где? — В редакции, — коротко ответила Люси, мечтая провалиться сквозь землю. — Ах, редакция… — женщина понимающе кивнула. — Ну, держитесь. Всё наладится.       Она ушла, а Люси осталась стоять посреди тротуара, сжимая лямку сумки так, что побелели костяшки. Всё наладится. Как это всё наладится? Её мечта — стать писателем, видеть свои книги на полках магазинов, путешествовать с гильдией — лежала в руинах. Она могла бы продолжать писать романы, но зачем? Для кого?       Вечером она сидела на полу новой квартиры, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела на свою карту-алтарь. Красные нити в лунном свете казались каплями крови, связывающими разорванную семью. — Где вы все? — шептала она. — Я так хочу знать, что с вами всё хорошо.       Она перевела взгляд на вырезку с Греем и Джувией. Вспомнила, как они всегда были рядом, даже когда спорили. Как Джувия смотрела на Грея так, будто он был солнцем. Как Грей, ворча, всё равно укрывал её своим плащом, если она мёрзла. — Вы есть друг у друга, — повторила она. — А у меня…       Она не договорила. В голове всплыло лицо Нацу — весёлое, беспечное, такое родное. Где он? Где Хэппи? Живы ли они? Последняя вырезка о них была датирована месяц назад, и с тех пор — ни слова.       Она встала, подошла к стене и тронула красную нить, ведущую к фотографии Нацу и Хэппи. Нить была свободна, никуда не вела. Люси взяла булавку и воткнула её в карту, на то место, где предположительно видели саломандра в последний раз. — Я найду вас, — прошептала она. — Обязательно найду.       Но в душе она знала: она не найдёт никого. Она просто сидит здесь, в своей клетке, и наблюдает за чужой жизнью, потому что своей больше нет.       Она закрыла полотно, вернулась на кровать и свернулась калачиком. В старой комнате, в гильдии, всегда было шумно. Кто-то ругался, кто-то смеялся, Нацу и Хэппи вваливались без стука, и даже когда она злилась, внутри было тепло. А здесь было тихо. Так тихо, что она слышала, как бьётся её собственное сердце — медленно, устало, будто оно тоже смирилось.       «Я распускаю гильдию!» — снова зазвучало в ушах, и Люси зажмурилась, надеясь, что утро никогда не наступит...