Глава 38.
5 января 2022 г., 08:16
После похорон в лагере долгое время не раздаётся шумных споров или пения весёлых песен. Иссолы не нарушают тихую скорбь: перепившие эля альфы не устраивают перебранок с дальнейшими драками; омеги не закатывают своим мужьям прилюдных скандалов, откладывая на потом семейные разборки; и даже дети становятся как-то тише, захватывающие игры сражений сменяют на более спокойные развлечения.
Траур по ушедшим заканчивается через десять дней, а утром одиннадцатого дня Ирбис приходит в трактир, чтобы провести свое первое собрание.
Он заходит в жарко натопленное помещение последним. Бегло осматривается по сторонам, убеждаясь, что все воины уже собрались и ждут появления нового вождя. Среди присутствующих замечает Галана, который скромно сидит за одним из угловых столов, но по выражению его лица несложно понять, что омега полон решимости.
— Мои сородичи, друзья… — пройдя в центр помещения, начинает говорить Ирбис и тут же обрывает речь, осознав, что невольно копирует поведение старшего брата.
Элсмира больше нет, и Ирбис понимает, что его неосознанная попытка заменить собой умершего вождя выглядит глупо и фальшиво. Он — не Намджун, и никогда им не станет, но в этом нет никакой нужды. Люди почитали Элсмира за мудрость и милосердие. Воины ценят Ирбиса за бесстрашие и умение добиваться поставленных целей. Несчетное количество раз полководец выгрызал победы, ведя за собой иссолов на казалось бы проигрышные сражения. Не жалея себя и проливая собственную кровь, Ирбис не пасовал перед вражескими конницами. Он выносил из каждой битвы новые знания, оттачивал тактику боя, совершенствовался сам и помогал воинам стать единой, несокрушимой армией. Полководца есть за что почитать. Ирбиса обязательно примут, как вождя, если он сможет подобрать нужные слова и убедит свой народ поверить в его план.
Ирбис видит обращенные на него взгляды. Альфы смотрят исподлобья строго и придирчиво, словно оценивая, можно ли доверять новому вождю и слепо следовать за ним. Совсем не так Ирбис представлял начало своего правления.
Их было двое. Два брата, и каждый выполнял возложенные на него обязательства. Слишком рано Элсмир покинул этот мир, и теперь начатый двумя путь Чонгук должен пройти до конца без брата. Ему больше не на кого положиться, никто не станет выгораживать его промахи и помогать исполнять желаемое. Пришло время брать ответственность за себя и единолично принятые решения. Отслеживать каждое слово и действие. Отбросить всё напускное и стать тем, кем он был рождён.
Пришло время правления нового владыки, и только от Ирбиса зависит, станет ли он в глазах людей по-настоящему могущественным и почитаемым вождем.
— Начнем собрание, — так и не закончив приветствие, Ирбис сразу переходит к главной теме. Он понимает, что долгих обсуждений не будет. Воинам не надо ничего объяснять, каждый из них был свидетелем тех трагичных событий, что недавно произошли в лагере. — Сегодня я расскажу вам план наших дальнейших военных действий. Возможно, многим он не понравится, но я прошу об одном: выслушайте до конца и поверьте в меня так же сильно, как верили все эти годы во время сражений.
Ирбис ненадолго замолкает, чтобы перевести дух и дать альфам высказаться, если вдруг кто-то уже недоволен. Не раздается гневных выкриков, все присутствующие сохраняют молчание, выполняя просьбу вождя, и Ирбис продолжает:
— Мы знаем, что конница Донхэ превосходит по численности все те аримские армии, с которыми мы сражались раньше. Напасть неожиданно и застать врагов врасплох у нас тоже не выйдет, ведь город Донхэ стоит далеко от берега реки, и дозорные увидят наше приближение. Мы можем пойти на риск. Можем весной отправиться в поход и попытаться одержать победу. В случае неудачи отступим и вернёмся на земли врага через год, чтобы постепенно, с каждым новым нападением всё больше и больше уничтожать армию противника, пока она не измельчает до жалкой толпы молодых альф, едва наученных держать в руках оружие. Но я так не хочу. Мне больно думать о больших потерях среди иссолов. Поэтому я предлагаю отложить сражение на два года и за это время заручиться поддержкой кочевников.
— С чего ты взял, что кочевники станут нам помогать? — задаёт вопрос один из воинов.
— Разве кочевые народы не соседствуют с аримами? Что, если их старейшины являются приятелями Донхэ? — вторит ему другой.
— Откуда нам знать, как себя поведут кочевники, когда мы предложим им биться вместе с нами? — не смолкают в трактире вопросы. — Они могут нам пообещать, что угодно, а в решающий момент не придут на помощь. Почему думаешь, что им можно доверять?
— Потому что среди нас есть человек, который знает о кочевниках гораздо больше, чем все иссолы вместе взятые, — твердым голосом обрывает расспросы Ирбис и протягивает руку, жестом подзывая к себе Галана. — Расскажи нам всё, что тебе известно.
Омега поднимается из-за стола и одергивает складками собравшуюся на животе тунику, которая ещё слишком широка в талии. Он выходит к вождю не торопясь, гордо выпрямив спину, и воины невольно отводят взгляды, увидев черную одежду арима. Несмотря на истёкший срок скорби, Галан не снял с себя траурных одеяний.
— Кочевники никогда не вели дружбу с аримскими правителями, — четким голосом выговаривает омега, встав рядом с Ирбисом. — Предки Донхэ на протяжение многих десятилетий захватывали степи: распахивали поля, строили деревни и использовали земли кочевого народа для выпаса своего скота. Сейчас между двумя народами лишь шаткое перемирие, которое время от времени нарушается короткими стычками: аримы постепенно заселяют степи, кочевники изредка нападают на эти поселения. Конница аримского правителя тщательно охраняет границы. Иногда Донхэ нанимает кочевников для перевозов грузов или иных работ, но никаких дружественных отношений между ним и старейшинами кочевого народа не было и быть не может.
— А нам они почему будут помогать? — выкрикивает с места молодой альфа.
— Мы пообещаем не трогать степи, — уверенно отвечает Галан. — Они пойдут сражаться за нас, если будут уверены, что иссолам не нужны их земли. Нельзя упускать подвернувшуюся возможность: сейчас кочевники наверняка очень злятся на Донхэ, ведь тот пообещал большое вознаграждение за казалось бы незначительную услугу, а в итоге почти все отправившиеся в поход воины были возвращены семьям в виде мертвых тел. Донхэ ошибся, а мы должны этим воспользоваться и переманить кочевников на свою сторону.
— Если мы сумеем заручиться поддержкой кочевого народа, — вслед за Галаном убеждает воинов Ирбис, — то сможем одержать победу в первой же битве. Кочевники, в отличие от нас, не только обучены верховой езде и смогут сдержать натиск конницы Донхэ. Они ещё меткие лучники и уничтожат часть вражеской армии до того, как мы вступим в бой.
Трактир наполняется гулом переговоров и перешептываний. Альфы сдержанно обсуждают между собой услышанное, подмечая, что в плане вождя есть определенный смысл. Решение Ирбиса больше не выглядит как трусливое уклонение от сражений, но многие ещё сомневаются.
— С помощью кочевников мы одержим победу, но придётся отложить решающую битву на два года, — продолжает убеждать Ирбис. — Этой весной мы отправимся в степи, чтобы вести переговоры со старейшинами, и узнаем, сколько воинов примкнут к нашей армии. Во второй год снова встретимся с кочевым народом, чтобы провести учебные тренировки и совместно придумать тактику боя. На третью весну мы отправимся в военный поход и сокрушим Донхэ.
— Допустим, твоё решение верно, и все предположения сбудутся. Быть может, кочевники пойдут сражаться с нами, и вместе мы победим, — поднимается на ноги один из альф, чтобы высказать вождю общие сомнения и задать вопрос, который беспокоит многих. — Но получается, что на два года мы остаёмся без добычи?
— Мы не будем возвращаться в лагерь с пустыми руками. Ближе к осени мы объедем аримские поселения и заберем принадлежащую нам часть урожая пшеницы, — объясняет Ирбис, но альфу это не успокаивает.
— Весной с островов приплывут иссолы, знающие о серебре и драгоценностях, которые получали от Элсмира другие воины. Они будут готовы сражаться за награбленные богатства, а что в итоге ты им предложишь? Мирные переговоры с кочевниками и мешок зерна?
— Я расплачусь с каждым, кто пойдёт за мной. Поделю между воинами всё, что у меня есть.
— Мы примерно представляем, что ты успел скопить в своей сокровищнице, вождь Ирбис, — укоризненно качает головой альфа. — Этого будет достаточно на один раз, но ты решил отложить сражения на два года.
Ирбис ожидал подобного вопроса. Ждал и одновременно с этим опасался, потому что не знает, как ответить на него. На помощь замолчавшему вождю внезапно приходит Галан.
— В сокровищнице моего дома тоже немало богатств. Поделим их после второго года.
— Ты не имеешь права распоряжаться деньгами покойного вождя! — слышится из толпы возмущенный крик. — Всё, что успел собрать Элсмир, принадлежит его сыну! Собираешься разбазарить серебро и оставить ни с чем собственного ребёнка?
— Я — омега Элсмира, — повышает голос разъяренный Галан. — Ради победы я отдам своему народу всё, что только у меня есть, а взамен подарю сыну аримские земли. Или ты считаешь, что такой обмен будет невыгодным для наследника нашего покойного вождя?
— Если последуете моему плану, то на третий год мы пойдем на битву, в которой одержим победу, — снова подключается к разговору Ирбис. — Мы не просто свергнем последнего правителя. Мы получим власть над всеми аримскими землями, огромную казну и имущество горожан. А самое главное, что мы получим город, где сейчас трусливо прячется Донхэ. Город с просторными домами, ремесленными мастерскими, конюшнями и садами, в котором хватит места всем иссолам, желающим переселиться с островов на материк.
— Куда мы денем горожан, если они не согласятся добровольно покинуть свои жилища? — хмурится один из иссолов.
— Перережем им глотки, — опережая Ирбиса, отвечает Галан.
— Это противоречит нашим традициям. Воины не обнажают клинков на слабых и безоружных людей.
— Я не воин, — Галан прожигает иссола полным ненависти взглядом, — а люди, которые осмелятся идти против нашей воли, не могут считаться слабыми. Все, кто ослушаются приказа новых правителей, будут приговорены к казни. А если у вас кишка тонка наказать врагов, то это сделаю я. Своими руками.
— Верьте в меня так же сильно, как верили раньше, — обращается к воинам Ирбис, незаметно задвигая за свою спину чересчур распоясавшегося омегу. — Следуйте за мной, и я приведу вас к новой жизни. К той, которую долгие годы вам обещал Элсмир. Вы со мной, братья?
Трактир разрывает от восторженных воплей, и воины вскидывают над головами сжатые кулаки, как знак почитания молодого вождя.
— Ты мне здорово помог, — чуть смущаясь, говорит Ирбис Галану, когда они оба покидают трактир. Через распахнутые оконца до них доносятся ликующие крики и тосты, прославляющие храбрость вождя. Эль льётся рекой. В этот торжественный день воины не скоро разойдутся по домам. — Чем я могу отблагодарить тебя за помощь?
— Когда мой сын вырастет, ты отдашь ему ту часть аримских земель, которая должна была принадлежать Элсмиру, — не задумываясь, отвечает Галан и быстро добавляет: — Даже если родится омега.
— Это само собой, — отмахивается Ирбис. — Не стану же я обкрадывать родного племянника. Может, у тебя есть ещё какие-то пожелания?
— Есть, — недолго помолчав, говорит Галан. — Я хочу убить Донхэ. Мне не важно, притащишь ли ты его в лагерь, или он будет заперт в темнице, пока я не приеду в город, но Донхэ должен быть живым. Я мечтаю расквитаться с грязной тварью за всю причиненную им боль и смерть любимых людей. Хочу видеть, как он мучается и ползает у меня в ногах, а после раздавлю эту мразь.
— Я выполню твое желание. Смерть Донхэ будет такой, как ты захочешь, — обещает Ирбис и спрашивает: — Тебя проводить до дома?
— Не надо, я доберусь, — с улыбкой на лице хитро прищуривается Галан. — И пойду я не к себе, а в твой дом. Должен же кто-то сообщить Кейске о том, что было на собрании. Каждый должен заниматься своим делом: вождь — праздновать вместе с воинами; друг — радовать хорошими новостями.
Обменявшись дружескими объятиями, они расходятся. Ирбис возвращается в трактир, а Галан уходит к Кейске, чтобы первым рассказать обо всём случившемся.
***
Время для Тэхёна, как в первые дни пребывания с иссолами, вновь проносится с неумолимой быстротой. Постепенно отступает зима, унося с собой последние короткие снегопады и звонкую капель. После приходит по-настоящему весеннее тепло. Рыхлые сугробы обмякают под солнечными лучами. Они растекаются ручьями, напитывая влагой мох леса, и собираются лужами на раскисших дорожках лагеря. Воздух наполняется незнакомыми запахами и трелью встрепенувшихся от зимней стужи птиц. Эта весна не похожа на те, которые раньше проживал Тэхён. В ней нет места для распаханных пашен и огороднических работ. Освободившаяся от снежной пелены земля покрыта не клоками прошлогодней травы, а ровным ковром сосновых игл. Ветер несет с моря сырой, промозглый воздух, что наполняет паруса прибывающих с островов ладей. Омега не рад шумным воинам, которые с каждым днём всё больше наполняют лагерь. Иссолы, узнав про смерть Элсмира, вслух сокрушаются по ушедшему вождю, но остаются на большой земле, признавая в Ирбисе своего правителя. В трактире становится многолюдно и шумно. Альфы предвкушают поход к кочевникам и прославляют молодого вождя, но Тэхёна не воодушевляют ни долгие пирушки, ни веселые песни. Раньше весна для Тэхёна была полна надежд. Теперь она вестник скорой разлуки. Арим часто выходит к берегу, с ненавистью наблюдая, как река освобождается от панциря льда и становится полноводной. Прощание неизбежно, оно неумолимо приближается, и омега по ночам долго всматривается в лицо безмятежно спящего мужа, чтобы навсегда запечатлеть его в памяти. Дни становятся длиннее, и выше поднимается солнце. Тэхёну впервые не интересны происходящие в природе перемены, его внимание сосредоточено на Ирбисе. Омеге кажется, что все вокруг крадут остаток того времени, когда он ещё может быть рядом с мужем; и даже гон альфы, который совпадает с его течкой, приносит горькое разочарование — последние дни проходят в бреду, а Тэхёну хотелось бы запомнить каждый миг, проведенный рядом с Чонгуком. — Мне пора, цветочек. Отпусти, — шепчет Ирбис, в час прощания пытаясь убрать руки, мертвой хваткой вцепившиеся в его плащ. В ответ на просьбу Тэхён лишь жалобно всхлипывает и отчаянно мотает головой. Его трясет мелкой дрожью. Он едва сдерживает затмевающую сознание истерику. — Мне правда надо идти, любимый, — продолжает мягко уговаривать Чонгук и стирает скатившуюся по омежьей щеке слезу. — Не плачь, счастье моё. Ты у меня уже такой большой мальчик, а сырость разводишь, как малыш. Тэхёну плевать на стыд и то, как он выглядит в глазах иссолов. Пускай другие омеги со спокойным сердцем провожают своих мужей в поход. Покорно смириться с разлукой арим не может. — Жди меня, цветочек. Я вернусь осенью, — клятвенно обещает Чонгук и наклоняется ещё ниже, чтобы едва уловимо прошептать: — Я обязательно к вам вернусь. Приложив усилие, альфа отрывает от своей одежды омежьи руки, оставляет на них два прощальных поцелуя и убегает к краю берега, на котором иссолы тащат в воду последние ладьи. Тэхён бросается следом, подается вперед всем корпусом, но остается стоять на месте, когда сзади его обхватывает Юнги. — Успокойся, — шипит на ухо лекарь. — Не позорь Ирбиса и сам не позорься. Прислушиваясь к словам друга, Тэхён стойко выдерживает несколько минут, пока иссолы утягивают за канаты ладьи с мелководья на достаточную глубину. Он неотрывно следит за Ирбисом, который зайдя в море по пояс, ловко вскарабкивается по борту судна и встает в полный рост на палубе. Тэхён даже находит в себе силы прокричать дрожащим голосом несколько прощальных слов и пожелать мужу удачи, как это делают все столпившиеся на берегу омеги; но когда раздутые ветром паруса теряются в синих бликах волн — выдержка покидает его. — Кейске! Стой! — требовательно кричит отброшенный в сторону Юнги. Тэхён его не слышит. Он, вырвавшийся из крепкого захвата, устремляется вглубь лагеря и со всех ног бежит по песчаным тропам. Ладьи вышли из бухты и направляются к устью реки. Омега сможет ещё раз увидеть любимого, если доберется до речного берега раньше, чем этот путь преодолеет флотилия. Мимо проносятся холмы хижин и оранжевые стволы сосен. Глаза застилают слёзы и становится трудно дышать, но омега борется сам с собой, не позволяет плачу забрать необходимые силы или сбить дыхание. Он бежит по суше, от побережья моря и наискосок, чтобы как можно быстрее очутиться на крутом склоне и хотя бы издалека разглядеть силуэт стоящего на палубе альфы, шлем которого увенчан двумя изогнутыми рогами и искрится яркими бликами в лучах полуденного солнца. Внезапно путь преграждает разросшийся кустарник, и Тэхён с разбега врывается в него, не сразу разглядев на зеленых стеблях острые шипы. Омега взвизгивает от боли, но продолжает продвигаться вперёд, до крови расцарапывая кожу. Упругие ветви, замедляя движение, цепляются за края плаща и хлещут по лицу. Прикрывая ладонями глаза, омега почти наощупь пытается преодолеть колючий кустарник, но в итоге обессиленно падает на колени и заходится горьким плачем. — Фига ты быстрый, — изумляется запыхавшийся Юнги, который всё это время бежал следом. — Еле догнал. Если бы не эти колючки, мы с тобой бежали бы до степей кочевников, да? Тэхён не реагирует на слова друга. Душой он рвется к берегу реки, хочет продолжать путь, но не осталось сил, и единственное, что он может сделать, — позволить иссолу вытянуть его из колючего кустарника. — Тэ, не плачь, — пытается успокоить присевший рядом на корточки Юнги. Он обнимает арима за плечи и осторожно вынимает из его запястий несколько впившихся в кожу шипов. — Пойдем сейчас в лазарет, ладно? Я тебе снадобьем ранки обработаю, а то вдруг воспалятся. — Как вы так живете? — громко плачет Тэхён, вымачивая одежду друга непрекращающимся потоком слёз. — Как отпускаете любимых, зная, что они могут не вернуться? — Об этом лучше не думать, — с тяжелым вздохом отвечает Юнги и тянет за руку, помогая ариму встать на ноги, после чего уводит в лазарет. День сменяется ночью. За ним наступает новое утро. Время проходит, но Тэхён даже по прошествии пары недель не чувствует себя лучше. Сердце разъедает тоска, а метка всё чаще напоминает о себе тупой ноющей болью. Жизнь в лагере течет своим чередом. В трактире становится просторно и тихо — оставшимся в лагере омегам и детям многого не нужно, и в солнечные дни трапезы проводятся не в душном помещении, а на свежем воздухе. Иссолы жарят на костерках мясо и рыбу, дети пекут в горячих углях оставшиеся после зимы корнеплоды, и Тэхён не может сдержать грустной улыбки, когда видит их перемазанные золой довольные лица. Чтобы время проходило чуть быстрее, арим хватается помогать омегам, но очень скоро бросает эту затею. Ему становится дурно от вони свежего навоза, когда он пытается вычистить сараи. Он решает перекопать землю у дома, чтобы соорудить несколько грядок и посадить лук, но, пару раз взмахнув лопатой, чувствует невероятную усталость. Душевные переживания перетекают в телесное недомогание, и даже запахи пищи больше не дразнят аппетит, а вызывают мучительные приступы тошноты. Арим серой тенью шатается по лагерю днем, а ночами воет от тоски в подушку. За месяц, прошедший с ухода альф, Тэхён ощущает лишь один момент неподдельного счастья. В то утро его навещает Юнги и протягивает маленький букет из собранных в лесу цветов. — Красивые, — улыбается Тэхён, рассматривая подарок, и с наслаждением вдыхает свежий, чуть терпкий запах. — Как они называются? — Ландыши, — отвечает Юнги. Арим уверен, что подобные цветы держит в руках впервые, и все же их вид кажется очень знакомым. Остроконечные широкие листья, расположенные в ряд соцветья, которые так похожи на колокольчики, только меньшего размера. Тэхён хлопает себя по лбу, внезапно вспомнив, где уже видел ландыши, и снимает с пояса ножны, на коже которой выжжено очень похожее изображение. — Смотри, — искренне восхищается Тэхён, показывая другу подарок Ирбиса. — На моем кинжале нарисован этот же цветок. — И чему ты удивляешься? — спрашивает Юнги. — Я ещё осенью пообещал показать цветок, в честь которого Ирбис дал тебе имя. — Что? — переспрашивает Тэхён, думая, что ослышался. — Кейске. Ландыш, — повторяет Юнги. — Ирбис назвал тебя ландышем. «Есть одно растение. Оно бесполезное, невзрачное и ядовитое. У него несколько названий, но я слышал, что далеко на востоке это растение называют Кейске». Тэхён вспоминает слова Ирбиса и непонимающе смотрит на сжатый в ладони букет. Что-то не сходится. Это просто не укладывается в голове. — Ландыш бесполезный? — тихим голосом спрашивает Тэхён. — Ага, — с готовностью отвечает Юнги. — Его нельзя использовать в пищу, и в лечебных целях он тоже непригоден. — Невзрачный? — уже громче удивляется Тэхён. — Сам видишь, яркими красками он не сверкает. — Ядовитый? — Как я уже говорил, ягоды ландыша не пригодны в пищу, а если долго дышать его запахом, то может заболеть голова, — объясняет Юнги. — Но несколько цветков в доме вреда не принесут, можешь не бояться за свое здоровье. — Почему? — непонимающе хлопает ресницами Тэхён. — Почему Чонгук меня назвал ландышем? — Потому что ты такой же нежный, — ласково улыбается Юнги. — И пахнешь очень вкусно. Тэхён качает головой, не в силах поверить в услышанное. Это не может быть правдой. Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой. — Я думал, что противен ему, а он дал мне такое чудесное имя, — лепечет он, не отрывая взгляда от удивительно милых цветов. — Всегда считал, что Чонгук взял меня в мужья, потому что его заставил Элсмир. Был уверен, что Ирбис ненавидит меня. — Никогда. Ни одного дня он не испытывал к тебе ненависти, — уверенно отвечает Юнги, и Тэхён зарывается лицом в белом букете, чтобы скрыть выступившие слезы. Тэхён замечает, что он становится слишком плаксивым и сентиментальным. Довести до слёз его могут внезапно нахлынувшие воспоминания или случайно попавшиеся на глаза украшения, которые ему подарил Ирбис. Омега часто рыдает навзрыд, увидев смятые подушки, оставленную в доме одежду мужа, да и вообще любую его вещь. Эти изменения омеге не нравятся, но он уверен, что причина подобного поведения — это невыносимая разлука. Вечера Тэхён предпочитает проводить дома, сидя перед камином и крепко стискивая в ладонях фигурку божества. Он пытается вспомнить молитвы, которые слышал от папы, но не удается собрать в уме хотя бы пару строк. Потерпев неудачи, Тэхён обращается к богам простыми словами, неистово просит защитить мужа от вражеских стрел и уберечь от всех невзгод. Он молится, как умеет. Пока не осознает — боги не слышат молитвы. Они не уберегли от смерти отца и не защитили Тэхёна от злых намерений Киёма. Боги глухи к словам людей, и омега откладывает в сторону фигурку. Теперь она вовсе не священный символ, а вещь, напоминающая о родительском доме. Омега прекрасно знает, кто сможет ответить на все его вопросы. Через несколько дней, набравшись мужества, Тэхён выходит из дома, по пути заглядывает в трактир, а после устремляется в лес. Он быстро доходит до нужной поляны и обходит ее по кругу, высыпая зерно в кормушки, сделанные руками мужа. Арим не знает древний язык иссолов, но это и не важно, потому что… «Пока в голосах духов я не слышу скорби, мне не о чем беспокоиться». Тэхён искренне верит, что песня духов принесет ему спокойствие, а не сожмет сердце новым витком боли. Он проходит в центр поляны и садится на сочную траву. Закрывает глаза и прислушивается. Его окружают звуки леса: стрекот кузнечиков и жужжание назойливой мухи, что кружит над ухом; щебет птиц и шорох мелких зверьков. И на лице расцветает улыбка, когда за сплетением звуков природы омега четко различает тихий голос. Даже если бы Тэхён понимал язык, на котором шепчутся духи, ему не помогли бы эти знания. В услышанной песне нет слов, только мелодия напева: обволакивающая, как тепло родительского дома; мягко убаюкивающая, как ласковые папины руки. Омега распахивает глаза и прикладывает ладонь к ещё впалому животу. Он судорожно вспоминает все рассказы Галана о первых неделях беременности, выматывающих недомоганиями; находит сходство между словами друга и тем, что испытывает сам; снова как будто наяву слышит проникновенный шепот мужа «Я обязательно к вам вернусь»; и смыкает слипшиеся ресницы. Обхватив обеими руками живот, омега раскачивается из стороны в сторону и негромко повторяет: — Мы ждём тебя, Чонгук. Мы обязательно дождёмся тебя.***
Тэхён решается рассказать друзьям о своей беременности спустя несколько дней. В тот день всласть выспавшись и встав с постели ближе к обеду, омега приходит в лазарет, но обнаруживает, что он пуст. Видимо, все лекари снова ушли в лес, чтобы отыскать и собрать травы, необходимые для целебных отваров. Неудача не расстраивает Тэхёна. Пускай Юнги узнает о ребенке чуть позже, зато арим точно знает, где сможет отыскать второго друга. Как и ожидалось, Тэхён находит Галана на берегу моря. Тот сидит на своем излюбленном месте — высоком и длинном бревне, что находится рядом с зарослями кустарника, — довольно щурится под согревающими лучами солнца и время от времени запускает руку в лежащий на коленях холщовый мешочек, чтобы достать и отправить в рот дольку сушеного яблока. — Доброе утро, — Тэхён тихо садится рядом, приветствием привлекая внимание. — Какое утро? Уже за полдень перевалило, — беззлобно смеётся Галан и протягивает мешочек, предлагая лакомство. Тэхён, не желая обижать друга отказом, берет и мнёт в пальцах тонкий, как лепесток цветка, кусочек яблока, но не ест. Утренняя тошнота отпустила совсем недавно, и омега не хочет снова корчиться в рвотных позывах. — Здесь так хорошо, — тихо выдыхает Галан, подставляя лицо под свежий ветер, несущий в себе запах водорослей и соли. — Спокойно. — Мне сейчас нигде не спокойно, — доверчиво делится переживаниями Тэхён. — Всё время думаю об Ирбисе. Где он и что с ним сейчас? Когда вернется?.. И вернётся ли вообще. — Не надо думать о плохом. Не рви себе сердце. — Я знаю, что не стоит, но мысли всё равно лезут в голову, — Тэхён опускает голову на плечо друга. Говорит едва слышно, словно если скажет чуть громче, то сбудутся его самые страшные предположения. — Галан, ты знаешь, что будешь делать, если Ирбис погибнет? — Он не погибнет, — хмурится омега. — А если это случится, то что тогда? — с нажимом продолжает разговор Тэхён. — Тогда… — тянет Галан и ненадолго замолкает, впервые обдумывая свою судьбу без покровительства вождя. — Тогда я буду держаться рядом с Юнги. Он верный друг и хороший лекарь, не бросит в беде и сможет защитить. А ещё у меня есть много денег и украшений. Если кочевники встретят наших альф градом стрел, и никто не сможет вернуться, тогда мы с Юнги заберем из сокровищницы серебро с драгоценностями и покинем лагерь. На побережье много городов. Уверен, что с полным кошельком денег мы сумеем устроиться на новом месте. — Возьмёте меня с собой? — просит Тэхён. — Конечно, мы не оставим тебя одного. Но зачем это тебе нужно, Кей? — удивляется Галан. — Тебе, в отличие от нас с Юнги, есть куда идти. Помимо мужа и друзей у тебя есть папа и братья. Ты можешь взять пару лошадей и повозку, нагрузить ее богатствами и вернуться в родительский дом. Дорога хоть и не близкая, но я уверен, что ты справишься и через неделю или две уже будешь дома, со своей семьей. — Я не могу вернуться к папе и увижу его снова, только если приеду на родные земли мужем правителя. Если стану вдовцом, то путь назад мне отрезан, — с грустью отвечает Тэхён и, выдержав паузу, добавляет: — Я сам скоро стану папой и должен думать о благополучии ребенка. Мой малыш родится светленьким, похожим на иссола, и поэтому не сможет расти среди аримов. Его не примут, будут презирать, а может быть даже покалечат или убьют, чтобы выместить злость за деяния воинов на ни в чем неповинном ребенке. Тэхён рассуждает вслух, с тревогой поглядывая на Галана, но тот пропускает мимо ушей все мрачные предположения, сосредотачивается исключительно на той доброй вести, которую слышит в словах друга. — Ты беременный, — произносит Галан сперва тихо, словно боясь поверить в подобное счастье, но уже через несколько мгновений заходится радостным визгом, когда ликование затапливает сердце: — Святые духи, у нас будет ещё один малыш! Тэхён растерянно кивает, немного пугаясь столь бурных эмоций, а Галан обхватывает ладонями его руки и трясет, не справляясь с переизбытком чувств. — Когда ты узнал о беременности? Тебе Юнги сказал? — Нет, — отвечает Тэхён. — Я ещё не был у лекарей. — Тогда пойдём скорее. Прямо сейчас, — Галан соскальзывает с бревна и утягивает арима вслед за собой, чтобы поскорее ступить на нужную тропинку, которая приведет к лазарету. Он спешит сам и подгоняет друга. Нетерпеливо попискивает от восторга и продолжает сбивчивый разговор: — Ты должен показаться лекарям. Мы должны убедиться, что с ребёнком всё хорошо. Как ты догадался, что беременный? Тебя тошнит по утрам? — И это тоже, — соглашается Тэхён и добавляет: — Но я не сам догадался. Мне рассказали… рассказали… — Кто? — Я потом объясню тебе, — вкрадчивым голосом отвечает Тэхён. — Ты просто поверь мне, ладно? Очень-очень сильно поверь, и тогда сам сможешь услышать. — А Ирбис? — пыхтит Галан. От быстрого шага сбивается дыхание, но омега не останавливается и продолжает тащить друга за руку, который, как кажется Галану, идёт слишком медленно: — Как ты думаешь, Ирбис догадывается о вашем малыше? — Он не догадывается, — улыбается Тэхён. — Он точно это знает. — Значит, обязательно вернется, — с непоколебимой уверенностью говорит Галан. — Не может он не вернуться, зная, что его омега ждёт ребенка. Не имеет права. «Элсмир с Кипреем тоже знали, что ты беременный, но ведь они ушли и больше никогда не вернутся», — хочет возразить Тэхён, но вовремя прикусывает язык. Ни к чему напоминать Галану о потере. Не надо гасить последние всполохи чистого света в его очерненной ненавистью душе. Вместо невольно пришедшей на ум фразы, Тэхён произносит совсем другие слова: — Я не понимаю, почему Ирбис забрал в поход Хосока, если сражений, скорее всего, не будет. Ты беременный, я беременный. Почему не оставил нам самого лучшего лекаря? Галан резко останавливается, как будто наткнувшись на невидимую преграду. Он оборачивается и, широко распахнув от изумления глаза, пялится на Тэхёна, который глядит в ответ с не меньшим удивлением. Осознав, что друг ничего не понимает, Галан рассказывает то, что узнал давным-давно из разговоров Элсмира и Кипрея. — Кей, ты очень недооцениваешь омег, — с мягким укором качает головой Галан. — Главный лекарь считал своим преемником не родного сына, а пасынка. Именно ему он передал все свои знания. Именно в нем, таком умном и талантливом, видел замену себя, — омега укоризненно цокает языком и снова качает головой. — Ирбис нам оставил самого замечательного лекаря, который только есть в лагере. Потому что лучшим врачевателем, после хосокова отца, всегда считался не Хосок, а Юнги. Беззлобно усмехнувшись, Галан возобновляет путь, а ошарашенный Тэхён послушно следует за ним, на ходу размышляя, как много интересных открытий ждёт его впереди. Он чувствует, что у друзей припасено для него ещё немало радостных откровений и личных тайн. Ему нестерпимо хочется узнать их все, и самому полностью открыть душу. Омеги идут в лазарет, в котором в ближайшее время станут проводить очень много времени втроём за откровенными беседами, безбоязненно рассказывая друг другу всё, что было надежно спрятано в их израненных сердцах.
