fuck love.

если добавить хоть каплю черной краски в белую, то та непременно станет серой. по-другому никак. если добавить в камаду танджиро хоть каплю злости, то его светлая, просто ослепляющая до невозможности доброта никак не изменится — иноске уверен, — ее не станет меньше, она не станет менее ослепляющей, она никак не поменяется, а будет продолжать светить яркой, самой яркой звездой. у иноске за подкоркой уже полноценный длиннющий млечный путь — столько звезд в него вселил танджиро. у иноске совершенно проебаная грудная клетка и слишком активное сердце. — все хорошо? — а? иноске поднимает взгляд от баночки, в которой болтает кисточкой, на него смотрит танджиро с противоположной стороны скрещенных четырех в квадрат парт. у танджиро на голове смешной хвостик из челки, чтобы не падала на глаза, он усмехается на выдохе. — все хорошо? ты уже минуту булькаешься, — камада кивает на баночку рядом с иноске. — о чем задумался? иноске ловит глазами и то, как танджиро моргает перед повторением вопроса, и то, как подрагивают его сережки, и короткое движение подбородка — он замечает все и это раздражает. еще больше раздражает, что хочется продолжать смотреть и ловить. — нет, — хашибира кидает кисточку, она стукается держателем о пластмассовые края, и откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди в жесте «я зол, раздражен и отстань», а потом вздергивает голову, показательно отворачиваясь в сторону, в жесте «отстань, но не смей этого делать, смотри на меня и не отставай». — меня это заебало. какого хрена мы с тобой должны доделывать эту тупую газету? — фыркает. — да я даже рисовать не умею. иноске слышит, как танджиро в очередной раз вздыхает. — если хочешь, то можешь идти домой. я сам дорисую, — хашибира глядит краем глаза, танджиро наклоняется над газетой и с улыбкой продолжает раскрашивать буквы. — все в порядке. аааааааааааааааааааа! как же бесит! — нет! — чуть не вскрикивает иноске, он молниеносно хватает кисточку, чуть не падает со стула, когда поддается торсом вперед к партам, и в запале начинает фигачить фон. его, конечно, капец как бесит сидеть в бесяче-желтоватом классе истории и делать какую-то дурацкую газету, просто часа полтора из жизни нафиг, но оставить все на одного танджиро он себе не позволит. итак зеницу их кинул, очень плохо сливаясь и тарахтя что-то про бабушку. через две парты напротив на него довольно поглядывает с расширившейся улыбкой танджиро. газета ожидаемо выходит неудачной и ни разу не красиво нарисованной, может только аккуратно раскрашенные буквы и прямой право-верхний угол рамки из приклеенных скрупулезно, ровненько прямо друг за другом, осенних листьев танджиро могут вписаться под эту характеристику, но точно не вырвиглазно зеленый пятнами сделанный иноске фон и его криво-мятая жалкая половина рамки. бедный ватман аж начал пузыриться от количества вылитого на него клея, а засушенные листья почти раскрошились от напора, с которым хашибира пытался приделать их к газете. — ну и хрень, — заключает он. — фон просто отвратительный. — ну не знаю, — произносит рядом камада. — он яркий, заметность это хорошо. иноске сжимает кулаки — необязательно, блять, всегда быть таким вежливым. раздражает. хочется размазать по нему черным. иноске зло полощет под тощей струей крана кисточку, потом набирает баночку, опрокидывает над раковиной и ставит ее, с зелеными грязными краями и дном, в вылизанную до белизны баночку танджиро. — иноске, — окликает его танджиро. — лааадно, — закатывая глаза, тянет он и поднимает руку уже обратно, чтобы вымыть несчастную баночку хоть и не до такой сверкающей, как у друга, но до более сносной чистоты. — да я не об этом, — пальцы останавливаются на расстоянии нескольких сантиметров, и иноске непонимающе оборачивается на танджиро слева, он уже успел распустить забавный хвостик над лбом и теперь челка темными волнами обрамляла его спокойное лицо. камада достает из кармана клетчатого рюкзака нежно сиреневую упаковку влажных салфеток и ловко цепляет одну тонкими пальцами. как танджиро приближается и цепляет уже хашибиру за подбородок, не менее нежно, иноске не успевает понять. большой упирается прямо в ямку под губой, танджиро поворачивает к себе левой щекой, потом его взгляд упирается куда-то в скулу, влажное касание тонкой ткани, а у иноске почти землетрясение по двенадцати бальной — изнутри потряхивает так, что у него чуть ли зубы не начинают ходить ходуном. у танджиро в глазах блик от противной звенящей лампы на потолке, волос на темной форме на плече и криво-дрогнувшая тонкая царапинка рядом с носом. не будь он так близко, иноске бы и не заметил, но иноске замечает, именно потому что лицо танджиро, блять, в нескольких сантиметрах от его. — все, — радостно произносит танджиро, опять с чертовой улыбкой, убирает руки и наклоняется к дверце под раковиной, чтобы выкинуть почти белую салфетку с зеленовато-размазанным крохотным пятнышком. иноске хочется закричать «да что ты, блять, творишь, придурок хренов», но он отталкивает ойкнувшего неуспевшего даже приблизится к мусорке камаду, тот цепляется за угол шкафа, чуть не падает, а бедная салфетка приземляется на пол. в следующую же секунду на нее встает своим полуразодранным кедом хашибира, пока несется к раковине. чуть не наебнувшемуся танджиро остается только ошарашенно смотреть на то, как его друг остервенело трет лицо ледяной водой.