Оксифимия

      Саша и Жан выдохнули с облегчением, когда Киа предложила Конни поехать вместе с ним, Ханджи, Моблитом и ещё несколькими разведчиками в деревню Спрингера. Они выдохнули, потому что им сложно так уверено лгать в лицо. Но и говорить правду Конни — тоже.       Киа следит за ним. За тем, как его светлые глаза тоскливо ведут по остаткам деревушки. А в голове, наверняка, думает она, сумбур из мыслей: и воспоминания, и боль, и дымка счастья. И нужная так сильно надежда. Отчаянная мысль, вокруг которой крутится существование Конни в последние дни, что родные спаслись. И что вот тот титан совсем не похож на его мать.       Что вот та огромная дылда, развалившаяся на его доме, не человек, который его растил.       Будь Киа на месте Конни она бы тоже: надеялась, надеялась и надеялась.       За образом Конни, такого себе недалёкого деревенщины, прячется сила: терпение и натянутое нервами спокойствие. Не орёт, не плачет, на стены не лезет. Как будто бы и вправду считает, что шанс есть, что один на миллион это много.       Да, будь Киа на месте Конни, она бы тоже надеялась.       Но Киа на своём месте, и она не знает, что такое хвататься за надежду. У неё отняли ту ещё задолго до падения стены Марии.       Надежда исчезла вместе с маминой улыбкой. В тот же момент, что и сладкий завтрак по утрам, и ласковое расчёсывание волос, и поцелуй в макушку, лоб, щёчку — во что попадётся, и игра старого пианино, и монотонное принудительно-добровольное чтение книг. Надежда пропала слишком рано и любое похожее на неё чувство пресекалось реальностью, напоминая о том, что оно — не более чем отчаяние. Вот оно — настоящее чувство, что гложет изнутри. Отчаяние.       Однако, несмотря на то, что Киа стала забывать, что означает надежда, никогда это не означало, что она не способна распознать отблеск той в чужих глазах. Совсем наоборот. Ко сталкивалась с ней постоянно: когда пала стена и не было ни еды, ни крова; когда попала в кадетский корпус и видела, что люди (в том числе и дети) просто не справляются ни морально, ни физически; когда кадеты собирали свои вещи и сбегали; когда столкнулась с титанами не около остатков собственного дома, а с оттягащающим тело приводом в форме и наблюдала, как мельтешат испуганные люди; когда кадеты выбирали между разведкорпусом и гарнизоном (в редких случаях и военной полицией); когда, наконец, вступила в разведку и по-настоящему осознала, убедилась, увидела собственными глазами: люди мрут, как мухи. Одна экспедиция — и гора безымянных трупов. Хорошо, если целых. Хорошо, если не остаётся одна только рука или нога, какая-нибудь часть тела, которую по неизвестной причине не сожрал уродливый титан.       Киа сталкивалась (и сталкивается) с надеждой постоянно, видит её в каждом взгляде.       И Киа знает, что надежда способна ломать. Медленно, но верно выгрызать изнутри всё живое. Жестоко изживать. Выкачивать всякие жизненные силы.       У Кии есть друзья, и если она в первую очередь станет переживать о них в трудную минуту, то они в свою очередь… У них есть семьи. Однако это не больно, больнее — наблюдать, как кто-то их теряет; это отдаётся знакомым чувством в груди, словно тяжкое воспоминание оседает грузом на плечах. И ещё больнее наблюдать, как кто-то хватается за надежду, когда ты, глядя со стороны, давно сложил два плюс два.       Киа смотрит на Конни и понимает: он не глупый, он тоже может посчитать этот несложный пример, он определенно как минимум догадывается. Возможно, переживая сильнейшее отрицание, но всё же догадывается.       Киа смотрит на Конни и удивляется: он такой сильный, вон улыбается и спину прямо держит.       Вот только есть одно крошечное «но». Ко глотнула достаточно дерьма, чтобы заметить, как у парня дрожат руки, когда он сжимает поводья, и зрачки, когда осторожно разглядывает местность. Но Киа сжимает сухие губы и ничего не говорит: если повесит нос она, то у Конни не останется ни малейшего шанса на то, чтобы морально выдержать происходящее и пережить сегодняшний день.       Солнце палит. Душит.       Солнце блестит на побитых стёклах окон.       Это страшно — смотреть на оставленную людьми жизнь. Они, как затравленные звери, были вынуждены бросить всё то, чем дорожили, и всё то, что так любили.       Когда Киа приняла статус беженки, она повстречала много людей — приятных и неприятных. С некоторыми приходилось делить ночлег. И однажды ей свезло узнать мужчину, имени которого она теперь не вспомнит. Но зато Киа хорошо помнит его слова (пропитанные искренней верой) о том, что спаслись достойные, остальные должны были умереть и очистить мир. И так всегда — умирают лишние.       Киа тогда посчитала его сумасшедшим (говорил он, правда, безумно, ему только пены у рта не хватало). Она и сейчас так считает.       Киа не верит в божественное явление титанов — только во вселенскую несправедливость. Потому что иначе её мама была бы жива, а Конни не топил бы горечь в искусственной тошнотворной улыбке.       Ханджи первой спрыгивает с лошади и с глазами, полными восторга, торопится к дому с титаном, хотя Моблит очень прозрачно пытается намекнуть ей быть деликатнее. Из-за Конни.       Все в курсе ситуации.       Ханджи сразу пытается найти поддержку в Кие — негласно смотрит на неё. Та кивает и переводит взгляд на профиль Конни, который тоже уже спустился с коня.       — Если ты волнуешься или, не знаю, просто не хочешь, можешь не заходить. Осмотри местность, — говорит Ко и кладёт руку поверх плеча парня. Он немногим выше неё, но ей всё равно приходится поднять на него голову.       — О чём ты? — Конни поворачивается. Но руку её всё же сжимает ладонью. — Всё нормально.       Даже Жан, со всей своей деланой мужественностью, которую он выпячивает грудью напоказ, так, как Конни не умеет — держа спину прямо и с улыбкой, пока изнутри всё крутит, рвёт, вырывает, скручивает до головокружения и тошноты.       И Киа рада, что может быть рядом с ним, как его друг.       Киа улыбается в ответ. А по самой будто каток проезжается.       Это очень, очень сложный день.       Конни выскальзывает из её рук и, не боясь лежащего на спине титана, идёт вслед за Ханджи, говоря:       — Тем более, я могу увидеть то, на что другие внимания не обратят.       Да, иначе бы присутствие Конни здесь не было бы таким необходимым. Это правда.       Киа бессильно вздыхает, потому что понимает: как бы ей не хотелось кого-то уберечь и защитить, это не всегда возможно. И необходимо. Есть вещи, которые ранят, делают больно и просто-напросто уничтожают всё изнутри, выворачивая внутренности наизнанку. И это нормально — чувствовать что-то такое время от времени.       Живыми людей делают не только счастливые моменты.       Леви не любит жестокость. И это иронично. Потому что его как раз, в определённых кругах, считают жестоким. Его видят вот таким с тех пор, как Кенни ушёл и оставил Леви наедине со своими приобретёнными умениями, которых никогда не было достаточно для полноценной и здоровой жизни, но вполне — для выживания. Главным образом потому, что тогда Леви приходилось жить по принципу либо ты, либо тебя.       Поэтому, когда Леви слышит о том, что пять лет он резал людей, самых настоящих, таких же, как он сам, таких же, как те, которым он помогал, внутри что-то… Нет, не ломается. Там уже давно ничего не ломается и не разрывается. Там просто болит.       Болит очень обычно и знакомо. Просто опять болит.       Но он держится. Так хорошо, как может. Так хорошо, как делал это много лет — примерно всю жизнь. Он не даёт себе отвлечься (разве что на какую-то минуту-две, но никто не замечает, потому что Ханджи и Эрвин увлечены разговором о матери Спрингера), не даёт дрожи пронять тело, не позволяет себе сменить выражение лица. И от этого болит ещё сильнее.       Леви не чувствует ком в горле, но всё равно сглатывает скопившуюся во рту жидкость и только немного склоняет голову равно как на отсечение.       В такие моменты он чувствует себя моральным уродом, который с каменным лицом говорит что-то о выборе без сожалений, маленькой идеологии, которую когда-то ему точно также навязали, как он навязывает сейчас кому-то. Кому-то очень неопытному и глупому, ни хрена не повидавшему. А может и повидавшему, но недостаточно.       Ведь он сожалеет. По-настоящему сожалеет. Каждый день он находит, чему сожалеть. Леви насмотрелся за всю жизнь сполна. Ему, действительно, даже не приходится напрягаться, чтобы найти причину сожалеть о чём-то или кому-то.       Он отдал всё, что мог отдать, и было бы не так страшно, если бы этого оказалось недостаточно. Но это оказалось просто бессмысленно. Настолько бессмысленно, что ему, всем им, придётся переживать это снова и снова.       Если говорить на языке Леви, то у него — железные яйца. На языке обычных людей: стальной характер. И нервная система тоже стальная. Выкованная долгими годами под высоким градусом пиздеца. И только благодаря этому он всё ещё держится, не теряет лицо.       Только благодаря этому в мозге застряёт отрезвляющая мысль: то, что титаны — люди ничего не меняет. Положение вещей, их порядок остаются прежними. Только благодаря этому он осознаёт, что знай они об этом раньше — ничего бы не изменилось. Не исчезли бы тренировки, необходимость в маневром приводе, ковке мечей. Знай они о том, что титаны это люди, и всё также выслушивали бы напутствующие речи командира, прежде чем резать шеи.       На какую-то секунду Леви сомневается, что это должно успокаивать. Скорее, наоборот — пугать сильнее, чем раньше. Но его усилия воли достаточно, чтобы быстро обрубить зародыш самоугнетения на корню. Больно прижечь и выдохнуть. Чтобы не слететь с катушек.       Леви держит лицо ровно до того момента, пока это от него требуется, а после — держит дальше. Потому что так привык. Даже наедине с собой, в пустом коридоре, по пути в свою комнату, где он, наконец, может закрыться и — смешно — отдохнуть, он всё ещё не может опустить плечи, расслабить спину и разжать зубы. Потому что по-другому не умеет.       Но он не жалуется. Никогда не жаловался.       Вместо этого он переводит центр внимания на что-нибудь другое. Очень старается. Но получается только хуже — задумывается о Ко.       Леви знает, что Киа ездила в деревню, где жил Конни когда-то, не раз и не два. Что она помогала осмотреть территорию. И замечал, что она грустно смотрела Конни в затылок, когда тот отворачивался. Он хорошо знает, что она много времени проводила с Ханджи. Отчасти потому что Киа несколько раз наступала ему на ухо и тарахтела об этом, избегая всего, что сколько-то связано с Конни. Об этом ей, очевидно, не хотелось говорить самой.       Именно потому, что Леви знает, что она принимала активное участие во всём этом, его напрягает, что он ещё ни разу за день, с того момента, как Конни вошёл с семейной фотографией в руках к нему с Эрвином, не попалась на глаза.       Когда Киа мешается под ногами — это напрягает, когда исчезает из виду совсем — тоже. Возможно, даже сильнее. Но в этом Леви признаваться себе не торопится. Наоборот — списывает всё на волнение. Мало ли, куда эта бестолочь вляпается.       Леви опять старается. Гонит прочь мысли о Кие, но они, как грёбаный бумеранг, прилетают обратно, да ещё и болезненным ударом по тяжёлому от усталости затылку.       И ему не становится легче, когда он видит, как Киа сидит на корточках — где-то он это уже видел — под его дверью. Он не понимает: легче или сложнее ему становится. Просто не понимает. Она рядом — и кажется, что лучше бы её не было, а как только она далеко — взгляд ползает по лицам и выискивает знакомый побледневший шрам на щеке. Тупость.       Киа отрывает лицо от руки и поднимает глаза на Леви. Осторожно и немного растерянно скользит ними вверх по ногам, животу, шее и застывает на опущенной к ней голове.       Киа молчит.       И Леви молчит.       Он держит руки в карманах брюк. Брови напряжены, между ними пролегла небольшая складка, давно отпечатавшаяся на лице. Круги под глазами, Киа уверена, стали темнее. И дело не в плохом освещении.       Киа вздыхает и всё же поднимается, выравнивается в полный рост. А в голове пустота. Сказать нечего. Она даже не понимает, что здесь забыла. Как бы просто… Захотелось. И ноги сами принесли её к нужной двери.       На самом деле, Киа стояла за дверью, когда Конни и Ханджи зашли вдвоём к Леви и Эрвину. Хотела дождаться его. Но вдруг струсила. А теперь всё равно здесь.       Ей неловко и стыдно: бегает вокруг, приближается, но в последний момент прячется. А чего боится и сама не понимает. Знает только, что от мысли, что может увидеть Леви, сердце так заходится, что ощущения от первой вылазки — фигня. И тиски титана — фигня. Всё фигня. Сердце так не бьётся. А вот от серо-голубых глаз с тёмными кругами — бьётся часто-часто. И живот почему-то весь скручивает.       Аж страшно. Ей-богу, страшно.       — Зайдешь? — голос Леви кажется чужим в этом пустом коридоре, но потом он добавляет:       — Или тут будем булки мять? — и теперь всё как надо. И Киа сразу выдыхает.       — А можно? — она делает шаг в сторону, чтобы Леви открыл дверь.       Леви вдруг тоже выдыхает, потому что всё как надо — тупые вопросы Кии как надо.       — Не можно, поэтому спрашиваю, — говорит он, не отрывая глаз от лица девушки, и одновременно с тем открывает дверь ключом, чтобы распахнуть перед ней и пропустить вперёд.       Киа закатывает глаза, когда он не видит, но ничего не отвечает и проходит в тёмную комнату, замирает на месте, не знает, куда себя деть. Словно не она столько раз притаскивалась сюда. Словно не она, как котёнок, принюхивалась к новому месту, к мебели, к вещам, пропитанным Леви. Словно не она облюбовала то самое «неудобное» кресло.       Куда себя деть она не знает. Ни в рамках комнаты, ни мира.       — У тебя, — говорит Леви, — что-то случилось?       Он стаскивает с плеч пиджак и берёт спички, чтобы поджечь несколько свечей в канделябре. Уже стемнело.       А Киа растерянно на него смотрит.       — У меня?       Леви сначала хочется одарить её особенным взглядом я-так-и-спросил-чисти-уши-тщательнее, но вместо этого он просто терпеливо опять повторяет:       — У тебя.       Леви заканчивает с канделябром, поворачивается к столу спиной, упирается руками в него. И она только сейчас действительно понимает, насколько тот устал. Сильнее, чем после любой экспедиции. И усталость эта не в мышцах, не в теле и даже не в голове. Где-то намного глубже. В сердце. В душе́. И усталость эта куда хуже и болезненнее, чем та, что в мышцах, теле и даже в голове.       Эта усталость сжирает желание жить и чувствовать. Чувствовать и жить. Всё жрёт, жрёт и жрёт. Но даже после всего — чертовски хочется дышать. Вдыхать и выдыхать, смотреть на рушащийся понемногу мир, на разбитые стены и отчаянно, во всю, стараясь не искать во всём этом что-то живое и тёплое, может быть, родное, может быть, близкое. Делать это не хочется. Потому что это — точно сожрёт изнутри всё.       Вот это живое, тёплое, может быть, родное, может быть, близкое точно убьёт. Этому нет места в этом мире. В мире Леви определённо.       Он уверен: в его мире нет места родному и близкому. Мир его не любит. Мир от него отворачивается. И он к этому привык. За всем этим — уважение людей. Бесполезное и нахрен ему ненужное. Какое-то холодное и бездушное.       Совершенно бестолковое уважение как напоминание о том, что любовь нужно заслужить.       Леви напрягает глаза, смотрит на застывшую фигуру девушки. Что у неё там в голове творится-то? Он точно не знает, но уверен, что там полнейшая неразбериха.       Киа, наконец, сжав вспотевшие ладони в кулаки, подходит к нему ближе, сокращает безопасное расстояние. Не отрывает взгляда от Леви — не капитана, просто Леви. Немного боится, но всё ещё хочет приблизиться к нему. Что угодно — только бы оказаться чуточку ближе.       А Леви следит за её движениями, не меняясь в лице. Совершенно спокойно. И серьёзно хмурится только тогда, когда девушка говорит:       — Вы не виноваты, — тоже серьёзно. Со сведёнными к переносице бровями.       — Я знаю.       — Но от этого не легче, да?       — Да.       Вот так — поражением в самое сердце. Дурацкое трепещущее сердце, думает Киа. Будь оно неладно. Она не была готова к честному ответу. Думала, что была. И это пугает, заставляет её думать усерднее. Чтобы не спугнуть, не навредить.       Киа повторяет про себя: не спугнуть, не навредить. Но делает ещё хуже: подходит ближе, не глядит в его настороженное лицо, обвивает его тело руками. И крепко жмурится.       У Леви веки распахиваются шире, руки непроизвольно отрываются от стола, повисают в воздухе над плечами Ко. Как будто в сомнении.       А мне оно надо? Надо, очень надо.       А мне можно? А это уже вряд ли.       Леви давно никто не обнимал. Так давно, что он даже вряд ли вспомнит, кто это был. Да ещё чтобы так. Вот так точно — никто. Так тепло, так мягко, так близко. Такие объятия вызывают привыкание. Нездоровое и тошнотворное.       Леви опускает одну ладонь на спину Кии, второй накрывает затылок, пальцы запускает волосы. Держит возле себя. Медленно дышит, вдыхает знакомый запах — так обычно пахнет теплом.       Выпускать тепло не хочется. Но выбора не остаётся, когда Киа, осмелев от того, что Леви её не отталкивает, чуть отстраняется. Она решается спросить разрешение в тот момент, когда мужчина сам на неё вопросительно смотрит: можно поцеловать?       Оказывается, это очень приятно. Вот так — когда аккуратно спрашивают. Пускай Киа никогда и не была против.       Но Леви думает: хотя бы сейчас пускай будет правильно.       Ко краснеет, на самом деле, давно покраснела. Но в полумраке было сложно заметить — не то что сейчас, когда лицом к лицу. И колени подгибаются. Хоть бы не рухнуть: она не упадёт, Леви крепко держит, но хотелось бы всё же не испортить момент потерей сознания.       Леви наклоняет голову, всё ещё думает, надо ли оно ему? Соприкается с ней носами. Смотрит на неё прямо, она же взгляд прячет, опускает на его губы, ждёт. А через секунду нетерпеливо подаётся вперёд сама, целует первая. Тянется немного выше, к нему. Ладонями хватается за шею, пальцами за скулы.       Леви отвечает на поцелуй, не отталкивает, но мысли заняты тем, что… Он старался. Правда, старался не обращать внимание, не смотреть на неё, не узнавать лучше, не выискивать взглядом среди других таких же. Ни за что. Нигде. Ни при каких обстоятельствах. Воздухом одним старался не дышать (как вот сейчас — кислород на двоих).       Этот поцелуй ощущается проигрышем. Постыдным и нелепым. Каким-то несуразным.       Леви нужно остановиться, абстрагироваться, закрыться. Как обычно, да. Разобрать по кусочкам каждый отрезок времени, связанный с Кией. И просто подумать немного, проанализировать — где и когда это началось? Когда стоило привести себя в чувство? Когда стало поздно это делать? Давно? И почему он не заметил?       Как Леви мог позволить себе не заметить?       С Кией что-то не то — через поцелуй чувствуется. Через рваные мазки губами о губы, через влажный язык во рту. Через касания. Через разряженный (или заряженный) воздух, накаленный и обжигающий. Воздух, правда, будто жжётся, кожу раздражает — разодрать охота. Поэтому, когда Ко цепляется за плечи, спину, царапает ногтями по рубашке, становится приятно, хочется выгнуться навстречу. А лучше — прижать её к себе. Ещё лучше — и то и другое.       С Кией что-то не так. И с Леви что-то не так.       Поцелуй выходит хаотичным, несдержанным, отчаянным. Сопровождается порывистыми движениями. Цепкими, хватающимися касаниями. Словно надо, очень надо прильнуть, почувствовать рядом, поделиться.       Как будто: да, мне тоже больно. Как будто: мы оба устали. Как будто: нам нужна передышка.