Оксифимия

      Киа ходит хвостиком, а Леви — ворчит, зовёт глупой, но позволяет.       Киа тащит второй стул, присаживается ближе, жмётся к боку так, что Леви успевает только удивиться: как она не отшатывается от его извечной хмурости на лице, а наоборот — будто ощущает себя спокойно, в своей тарелке, на своём месте. И это чувствуется чем-то в корне неправильным — то, как Киа не сокращает, а стирает границы.       Отвратительное чувство.       Пускай продолжает.       Киа снова засыпает: ни черта она не помогает, только предлоги ищет, чтобы влезть к нему в жизнь, изменить привычный распорядок дня и прописать себя в нём на постоянной основе. Засыпает, уложив голову на сложенные на столе руки.       Леви старается отвести взгляд, но получается, откровенно говоря, хреново. И вместо кипы бумаг в голове застряёт навязчивая аналогия Кии с котёнком. Бездомным котёнком, увидевшем в случайном прохожем хозяина и увязавшимся за ним до самого дома. И этот громкий, нявкающий комок неряшливого несчастья сидит под дверью на улице, когда перед ним запирают дверь: найди себе кого-нибудь получше, кто будет о тебе заботиться. А он всё сидит и не уходит. Терпеливо ждёт, истаптывает порог и глазеет на дверь.       — Вы хотите увидеть кита? — даже говорит, как нявчит. Заплетающимся языком невнятно выговаривает слова.       — Что?       — Кита, — громче и почти по слогам повторяет.       Леви думает: зачем мне кит, когда у меня есть ты?       И следом, мантрой: тебя у меня нет, ты не у меня. Бесконечной мантрой, на которую нет ни сил, ни желания.       Киа приоткрывает один глаз и внимательно смотрит на Леви, продолжающего чёркать что-то на бумаге, будто и не звучало её вопроса вовсе. Он почти уверен, что это сонный бред.       — Армин рассказывал мне, — вздыхает она, — про китов. Знаете, они такие большие-большие.       Леви косится на неё взглядом и движения его руки становятся медленнее.       — Нет, не знаю.       Он смотрит, как Киа выпускает изо рта волосы и прячет за ухо — нет, серьёзно, как же это мерзко; как она выравнивается на стуле и откидывается на спинку, чтобы приблизиться к нему.       — А ещё они пускают струю воды из спины. И поют. Не думаю, что это похоже на человеческое пение, — сонно бормочет Киа. — Думаю, оно своеобразное, как у птиц, например. Знаете, когда я была маленькая, в комнате возле кровати было окно, которое мы не запирали на ночь летом, и наутро я слышала, как щебечут птицы, потому что прямо под этим окном снаружи росло дерево, куда они прилетали. А мама кормила их хлебом.       Вспоминая это, Киа разглядывает лист бумаги на столе, который заполняет капитан неряшливым почерком. Хоть что-то у него неряшливое.       Она встречается с ним взглядом, и ей вдруг становится интересно: каким было его утро? Что за женщина его воспитывала? Но есть вещи, которые даже Киа, при всей своей бестактности (в которой они с Леви взаимно друг друга упрекают) и глупой смелости, побоится спросить. Потому что это может оказаться чем-то личным. А ей не хочется напоминать себе о том, что в личном Леви для неё не место.       Ей просто страшно спрашивать. Лучше не знать. Лучше не слышать этого.       — Ты с минуту пялишься в никуда. Я должен переживать? — нет, не должен. — Или ты подбираешь другие истории из детства?       Киа усмехается и пожимает плечами. Она молчит и дальше, поэтому Леви продолжает работать, и если первое время её присутствие вызывало чувство смежное с дискомфортом, то теперь от него почти ничего не осталось. Кроме желания загнать Ко спать, потому что вставать ей сложно, он никогда этого не наблюдал, но догадаться нетрудно, ведь она постоянно опаздывает на построение.       Леви косится на Кию, на её оголенную шею. Волосы, собранные в хвост, спали на одно плечо и теперь не скрывают ещё одного бледного шрама на теле Ко, который он, вообще-то, видел и раньше, но всё никак не спрашивал, откуда он. Леви не считает это нужным, важным, уместным.       Рубец выглядит старым.       Леви не хочет спрашивать. Не хочет лишний раз привлекать внимание Кии. И не хочет копаться ни в себе, ни в ней. Ни в плохом, ни в хорошем. Не хочет узнавать: ни Кию, ни вообще кого-либо. Ему это не нужно.       — Откуда он? — спрашивает Леви.       Киа хмурится и смотрит на него.       — Кто?       — Шрам. На шее, — уточняет Леви. Без всякого интереса на лице. Ему всё равно. Просто надоела тишина, которая, к сожалению, перестаёт быть неловкой. Это плохо. Очень плохо. Ужасно плохо.       — А… — тянет Киа. Ей сначала хочется нащупать тот, но вместо этого ладонь сжимается. — Ну… — опять тянет, разглядывая горящий фитиль свечи.       Леви знает этот взгляд. Лучше бы не знал, конечно, но, увы. Взгляд этот означает, что было затронуто то, что лучше бы не затрагивалось. Никогда больше.       Киа не сдерживается и всё-таки поправляет волосы, чтобы спрятать шрам, но рука сталкивается с чужой, ударяется костяшками и шпарит кожей. А Леви в ответ на испуганный взгляд и покрасневшие от неловкости щёки оставляет движения руки уверенными. Вкладывает в них всю уверенность, проводя внешней стороной пальцев по затянувшемуся старому шраму.       И Киа, как котёнок, готова мурлыкнуть от настолько нежного прикосновения. Такого нежного, что ей даже кажется, будто это неправда. Может, она спит? Прямо здесь, у капитана за столом. Или и этого нет? Ни капитана, ни стола, ни свеч, ни темноты. Как давно она спит? И почему хочется, чтобы сон не заканчивался? Хочется так сильно, страшно сильно. Страшно проснуться.       Не может прикосновение быть таким нежным. Не бывает так. Не касаются так люди. Особенно так не касаются люди, у которых от мозолей кожа огрубела много лет как.       — Не надо, — говорит Леви, и Кие хочется взвыть: не может быть голос таким терпким, таким мягким и таким успокаивающе-будоражущим. Этот голос обычно его чехвостит изо дня в день. А тут как будто холит, как будто лелеет. — Этот же ты не прячешь, — Леви убирает руку от шеи — хочется вздохнуть — и уже не так ласково, но всё ещё приятно дотрагивается до щеки, жмёт на бледную линию, чтобы под собственной кожей ощутить совсем мягкую и нежную.       Киа пытается, честно, пытается что-то сказать. Даже рот приоткрывает. Но в итоге тяжело дышит. Даже не дышит — вдыхает. И ничего больше. Послушно застывает: я не буду двигаться, только ещё немного, ещё чуть-чуть потрогай меня, прикоснись также приятно.       — Если бы я могла, — наконец, давит она из себя через силу.       У Леви зрачки скользят по глазам Кии. Они у неё всё такие же (как будто бы могло быть по-другому) большие. Всё такого же непонятного цвета. Болотного, что ли. Такого затягивающего. Кажется, безвозвратно. Посмотришь в них — и всё понятно: кранты всему. Потом вроде немного отпускает. Киа отпускает. Но ровно до тех пор, пока не вопьётся в тебя взглядом — и снова ты погруз.       У Кии зрачки наоборот мельтешат по глазами Леви. И они, холодные эти льдины, не кажутся уж такими холодными. Холод ещё никогда не был таким тёплым.       — Дурочка.       Киа, как просыпается, сводит брови к переносице.       — Что?..       Леви выдыхает и отстраняется от неё.       — Говорю, дурочка, — легко произносит он, наблюдая за тем, как у Кии недовольно морщится лицо.       — И чего это я дурочка?       — Того.       Киа поджимает губы, мол, так понятнее, спасибо.       — Не забивай себе хернёй голову, поняла? — Леви качает головой, когда в голову приходит странная — серьёзно, очень странная — мысль. Мысль, из-за которой при возможности Леви выстрелил бы себе в голову, лучше — через глотку. Прямо так и сунул бы пушку в рот, потом два движения — предохранитель, курок — и, наконец, эта экзекуция закончилась бы.       Это глупо. Бредово. И главное — бессмысленно. В этом нет ни капли здравого смысла.       Как бы отреагировала Киа, увидь она то, что у него на коже под одеждой? Если она так реагирует на свои шрамы…       Блядь.       Это всё вообще не то. Не в ту степь. И попахивает долбаным концом света. Да, именно ним. Киа попахивает концом света. Не титаны, не эти мерзкие дылды, а Киа. Леви прожил годы в борьбе с титанами, чтобы узнать, что конец света выглядит совершенно иначе — он намного ниже, у него глаза непонятного цвета, голос звонкий и характер отвратительный.       — Если вам всё ещё интересно, то это с детства. Папа оставил. Случайно, — последнее она добавляет неуверенно.       Леви не смотрит. Просто даёт время. И вообще — занимается своими делами: то ли чтобы ей стало легче, то ли ему. То ли им двоим. Ей — чтобы говорилось легче, ему — чтобы не думать о долбаном конце света, который вот-вот наступит, сразу после закатных лучей.       Всё происходящее — как закатные лучи солнца.       Киа прочищает горло, прежде чем продолжить:       — Когда мама умерла, он был немного… Расстроен, понимаете? Он и раньше расстраивался, когда они с мамой ссорились, — не говоря о тех случаях, когда ссорились из-за того, что он расстроен. — А после её смерти, совсем… В общем, не знаю, я плохо помню, — Киа вся краснеет, когда говорит. — Один раз просто…       — Ты можешь и не говорить, — Леви перебивает, но всё также не смотрит на неё. — Я спрашиваю, а ты можешь сказать «нет». Это так работает.       Кие приятно. Действительно приятно. Но сейчас ей эта возможность без необходимости.       — Нет, я честно не помню точно, как это случилось. Он как-то толкнул, я как-то упала. Задела угол стола. Бывает.       А теперь Леви случайно смотрит. И резко. Как будто: нет, не бывает. Как будто: не должно бывать. И как будто: мне жаль.       — Может быть, вы правы, — немного подумав, говорит Киа и глядит на своё отражение в зеркале, которое стоит в другом конце комнаты.       — О чём ты?       — О шрамах, — Киа придвигается немного ближе, чтобы (храбро) перевернуть ладонь (почувствовать чужой жар) и ткнуть в бледный тонкий след. Леви разжимает руку, растопыривает пальцы. — Мы режемся, можем умереть, а наше тело о нас заботится, стягивает раны и оставляет всего лишь шрам. Это… Мило, — хмыкает Киа в итоге.       — Это не то, что я имел ввиду. Но ладно.       Киа искренне смеётся. Тихо и себе в руку, прикрывая рот. А Леви смотрит на это отстранённо. Пропитывается звуком. И когда она отпускает его, убирает тёплые конечности с его тела — становится немного пусто. Спасают только искринки в понимающих глазах. И это тоже плохо — тот факт, что нечто в ней, Кие, способно спасать. Чем не приговор?       — Тебе пора спать, — наконец, заключает.       Ко выравнивает спину и поднимается с места. И первая мысль такая, что она, действительно, выдохлась и хочет отправиться в свою комнату, прошмыгивать в которую вошло в дурную привычку. А дурные привычки надо искоренять.       — Доброй ночи.       Девушка улыбается, глядя на Леви, и качает головой:       — Я вернусь, — говорит. — С чаем, — кивает. — Крепким, — снова кивает.       Леви сводит брови к переносице и отводит взгляд обратно на стол, холодно и спокойно, как он должен говорить, говорит:       — Тебе уже, правда, пора ложиться отдыхать.       — Ханджи поспорила бы с Вами, — отвечает Киа, хлопая по книге на другом краю стола. — Я должна перевести к завтрашнему…       — Сегодняшнему.       — Да, уже сегодняшнему дню хотя бы часть записей.       Леви смотрит сначала на неё, потом на книгу, берёт ту из рук девушки и внимательно вглядывается в буквы и скептично поднимает брови.       — Хочешь сказать, ты понимаешь, что здесь написано?       — Ну я пытаюсь разобраться, — щурит веки она и отнимает книгу обратно.       Значит, нет.       Леви смотрит на неё взглядом, желающим удачи, и тоже встаёт вслед за ней. Если хочешь кого-то чему-то научить, самый лучший способ — подать пример, показать, как надо. Поэтому он берёт подсвечник на одну свечу, которую и поджигает. Тушит остальные на столе.       — Я как-то не подумала. Вы будете спать? — неловко мнётся Киа. И думает о том, что терпеть не может свою дурацкую черту краснеть, с которой ничего сделать не может, потому что это чёртова физиология. И эта самая физиология сдаёт её с потрохами.       — Нет. Сходим вместе.       Киа в угол готова забиться от этого «вместе». Но забиться в угол не лучшее решение в этой ситуации, поэтому она всего лишь отворачивается и бесшумно выдыхает, переводит дух (а времени на это мало). Когда Леви подходит ближе, она гаденько ухмыляется.       — Вы же не идёте со мной только потому, что переживаете, будто я сделаю плохой чай?       — Ты меня рассекретила, — безэмоционально отвечает Леви и выходит вслед за девушкой из комнаты.       — Опять будете тыкать меня носом?       — Только если ты опять будешь делать дерьмовый чай.       — У меня нормальный чай.       — Как моча.       — Ауч! — вытягивает она губы, как бы раненая в самое сердце, на что Леви одними губами просит её закрыть рот, дабы она не перебудила всех вокруг. Но даже так Киа почему-то чувствует себя хорошо. Как будто ей становится легче. Мысль о том, что у происходящего могут (и будут) последствия всё ещё меркнет на фоне того, что рядом с Леви дышится проще.