Красная нить судьбы

Его бросало то в жар, то в холод. Это было похоже на лихорадку, однако полностью уверенным Чанта не был, потому, как из-за улучшенного ДНК никогда по-настоящему не болел. Он был знаком с насморком и кашлем, но не более того. За всю жизнь японец, как и большая часть населения Земли не знал, или лучше сказать – мало представлял, на что похожа болезнь на собственном опыте. Нет, на уроках продвинутой биологии им рассказывали и даже показывали видео из архива медицинского центра Токио, едва ли не все стадии болезни навроде Гриппа, ОРВИ и сходные простуды. Что-то более серьезное демонстрировалось лишь одноклассникам Чанты, которые выбрали своим будущим медицину. Поэтому он не был уверен в том, как правильно оценить собственное состояние. Единственное что он четко понимал: ему определенно было не хорошо. Конечности немели, голова кружилась, перед глазами то и дело мелькали цветные вереницы непонятных пятен. Длинные уши тэнгу приобрели высокий уровень чувствительности, чутко реагируя на посторонние шумы, отдавая звонким барабанам прямо в голову, приводя сознание в смятение. Юноша находился в самом препаршивом настроении, плохое самочувствие не способствует позитивному мышлению или восприятию скверной реальности. Пушистый животик затвердел, а еще он пугал Чанту, напоминая толчки землетрясение, частенько случающееся в Японии, волнами жара набегая и отступая, чтобы следующая волна оказалась сильнее предыдущей. А еще там внизу, помилуй Будда, под хвостом чуть ниже ануса, его, или лучше сказать её: женское местечко Розочки содрогалось, ошеломляя японца незнакомыми ощущениями, принося в разум нелогичную цепочку из панических мыслей. Он догадывался, чем это может быть, ведь проникающие под шкуру ощущения, интенсивно проходили по нервным рецепторам, их лишь смутно можно было сравнивать с возбуждением, которое испытал Чанта будучи человеком. Даже в период пубертата насыщенность сексуального желания не была для Чанты настолько сильной. Это было тем, что парень мог контролировать. Тем не менее, сейчас… Он словно бы горел изнутри, в желании совокупиться. Собственные мысли пугали, он ощущал себя летающим насекомым, угодившим в ловушку из паутины, и, трепыхаясь в страхе, он мечется, пытаясь вырваться перед тем, как за ним явиться паук; образно символизируя страх перед неизвестностью. Сложно сказать, чем окончиться эта катавасия. Именно это его страшило. Что будет дальше? Какие еще незнакомые ощущения ему предстоит испытать? Ему было – и жарко – и больно – и страшно. Столько чувств разом, и противоречивых мыслей, разрывающих на куски его мозг. Если б он мог – то в тот же момент заплакал бы. Чанта не способен был хоть как-то повлиять на ситуацию, или попросить о помощи – навязанное обстоятельствами бессилие угнетало, раздражало, злило и расстраивало. Не так… Совсем не так должна была писаться его история. Азиат понимал разницу между реальным, настоящим миром и фантазиями. Но разве его мечта предполагала такой поворот событий? И как, во имя всего пантеона Богов, как могла реальность выкинуть такой фортель? Как это, вашу мамашу, вообще возможно? Немыслимая бредятина. Тем не менее, это происходило с ним, в реальном времени, в этот самый момент. Он свернулся в клубок, насколько тело тэнгу вообще позволяло это сделать и тихо поскуливая, завыл, совершенно неспособный хоть как-то справиться со своей проблемой. Рядом встревожено закружил товарищ по несчастью привлеченный пугающими звуками Розочки, но Чанта отмахнулся от его неуверенных касаний носом и прикрыл глаза, мечтая: говоря человеческим языком – просто сдохнуть здесь и сейчас, чтобы прекратить таким топорным способом свои страдания. Как будто мало было того, что он застрял в теле иноземного животного, хрен знает, сколько лет назад, в грёбаном прошлом, как в каком-то дешевом бразильском сериале. Изолированный настолько далеко от своей привычной жизни насколько это вообще возможно. Хватит. Пожалуйста, хватит! Довольно надо мной издеваться. Чанта чувствовал упадок сил, не столько в физическом плане, сколько эмоционального истощения. Он устал, полностью выбился из сил. Ему нужна была передышка. И он не понимал, чем заслужил подобную участь… Не настолько его грехи были ужасны, чтобы так наказывать его. Заставлять проживать чужую жизнь, вырвать при этом из собственной… Краем уха он уловил голоса – Елена что-то лопотала на свое языке, сюсюкаясь, припав лицом к стенке их с Ирисом вольера. Следом нарисовался Юи Вэйджоу, с горящими фанатичными глазами. Они переговаривались между собой, но Чанта мало что мог понять, потому как они использовали усложненную научную терминологию, употребляя совершенно незнакомые японцу слова. Ирис продолжал тыкаться в него носом, раздражая упрямством. Ему было плохо, и он хотел, чтобы все это прекратилось. Но хотеть, как говориться – не значить получить. Жар нарастал, он с трудом мог нормально дышать, помимо его воли дыхание то и дело учащалось. Легкие горели, дополнительно присовокупляя и так к скверному состоянию неудобства. Вскоре усилилось головокружение, Чанта вывернул голову, и, опустив подбородок, укусил себя за лапку, пытаясь через боль проконтролировать то, что с ним сейчас происходило. Он широко распахнул глаза и вскочил на все четыре лапы, когда с ужасом осознал, что не почувствовал собственного укуса. Все его существо сосредоточилось на другом, отбросив остальное на время, выбрав приоритетное для спаривания ощущения – только жар возбуждения и дрожание заветной дырочки. Усиленный в 1000 раз. «Так вот, как это испытывают животные…» – сочувственно успел подумать японец, прежде чем тело, наплевав на вой разума принялось ластиться к собрату по виду. Потираясь пушистой треугольной головой, задевая носиком и ушками чужую мордочку привлекательного самца. Зарываясь в его розовую с подпалинами шерсть, вдыхая приятный для обонятельных рецепторов аромат, заставляя разум и без того плыть. Высунув язык, Чанта принялся вылизывать приятный на ощупь мех, ласково водя кончиком мокрого язычка незамысловатые линии, улавливая слухом потяжелевшее дыхания Ириса, а также чуя носом его возбуждение. Чанта натурально ощущал себя самкой, особью женского пола – и если бы у него оставались хоть какие-то силы сопротивляться инстинкту тэнгу, он без всяких разговоров сделал бы это. Но, увы и ах. Розочка вошла в свой период для размножения и желала спариться с самцом, находящимся ближе всех, чтобы завести с ним потомство, следуя своей цепочки жизненного цикла. Чанта осознал себя, раскинувшегося на спине, вытянувшегося во весь рост, обнажая беззащитный животик перед самцом, с которым собирался спариваться, тем самым демонстрируя оказанное ему доверие. Его слегка раздражало наличие зрителей в виде двух ученых, маячивших размытыми белыми пятнами на периферии, поэтому он не сдерживая голоса, громко рыкнул на них, испугав рядом притаившихся соседей, в своих вольерах. А Юи с Еленой и бровью не повели – только продолжали загадочно улыбаться, нервируя пристальными внимательными взглядами. Но вскоре у японца отпала надобность беспокоиться о невольных зрителях, обзор загородила мощная фигура тэнгу мужского пола. Ирис, помяв лапками животик Розочки, заставил её перевернуться и встать в привычную для этого дела позу, а потом забрался на спину Чанты, прикусив загривок, слюнявя шерстку, обещая больше. Чанта задрожал от предвкушения, нутро сжималось. Человеческое сознание под напором животного проиграло битву, полностью подчиняясь вожделению, жажде соединиться с другим тэнгу, ощутить его естество в себе, отдаться ему, подчиниться ему. Чанта жалобно заскулил, под весомым весом; рядом с мокрой истекающей дырочкой там сзади, он чувствовал его – большой, твердый, горячий… Он хотел его. «Пожалуйста, – мысленно, со слезами на ресницах умолял Чанта, – пожалуйста. Войди, возьми… Я больше не могу это терпеть. Спаси меня Ирис, или кем бы ты ни был, пожалуйста. Спаси меня. Я умру, если… Пожалуйста». И вскрикнул, когда большой, твердый, горячий проник внутрь, раздвигая нежные, мокрые стеночки, принося иной жар и облегчение…