Aran

      Струящимся золотым потоком оплетая дрожащие от нетерпения резные листья на пронзивший небо ветвистых деревьях – ленты ветра птичьим перьями касаются детского лица, повернутого к горящему пламенным солнцем восходу, и сквозь согнутые в костяшках пальцы ног, паучьим дарами скользят шероховатые прикосновения ещё сонной травы.       Лоотиэль замирает восковым изваянием, и даже спутанные солнцем волосы не тянут тонкие нити за уходящим сквозь неё ветром – и думается ей, что сейчас, в эту секунду что-то мягкое и глубокое, как утонувшее в океане облако, накроет её бархатным одеялом. И это странно, так странно, и по пылающему от трепетного восхищения лицу скользит широкая улыбка, задевающая в несдерживаемой дрожи губы и щёки – разве могут короли запретить смеяться, если широким мазками из-под вздымающийся быстро груди, проскальзывает вспыхнувший восторг, им неподвластный?       Если идти вдоль узких окон над головой, за которыми почти видны чужие внимательные глаза – мимо ласковых колючек на мягких лапах необъятных елей, с запахом смолы и снега, и мимо аккуратных зарослей можжевельника, с тягучим привкусом горечи на кончике языка, сквозь шелковистый дурман буйных побегов – можно добраться к самому дикому и неприступному участку восточного сада, с яростными взмахами к небу напитанных влагой листьев папоротника, и бархатным бутонам спрятанных цветов. Дикий любисток прячет там детские босые ноги в сырой гуще, чередуясь крохотным блеском белых ландышей у самой земли, и Лоотиэль ступает мягко, боясь потревожить трепетный покой.       Юные эльфийки шептали тихие рассказы у играющего алыми всплесками огня: о величественной земле леса, что за дворцовыми стенами, леса буйного и дикого, неприступного и опасного, чьи кроны деревьев перекрывают и небо, и солнце, и звёзды, и широкие взмахи темной зелени надёжно запирают в себе все секреты, наблюдающие глаза, тихий шёпот, и ни с чем не сравнимую, опасную и мрачную красоту, поглощающую собой до конца. Лоотиэль слушает их с упоением, и её тянет к ярким краскам запрета и тайнам недоступного леса, только вот дядя покидать пределы дворца не позволяет.       Она же маленькая – и за густыми побегами безопасного кокона прячется неизведанный, совершенно иной мир, обещано волнующий и неожиданно живой, с переливами совсем-совсем других красок и птичьих песен, с пленительными опасностями и диким ветром. Лоотиэль вглядывается за горизонт, ощущая босыми ступнями шероховатую кору изящного дерева, но как ни старается, сквозь одинаковую крону не может разглядеть ни единого просвета с обещанными тайнами, — а сверху глядя, разницы меж листьями тут и там – нет совершенно.       Сад встречает поднятым к самому верху солнцем, раскатистым золотом наполняя распахнутые от нетерпения вычурные бутоны весенних цветов, и Лоотиэль почти слышит, как розы шепчут друг другу дворовые россказни, краснея ещё пуще от собственной смелости и любопытства, и даже на чистую белизну лепестков падает отблеск смущения за болтливых сестёр. Тогда она смеётся, совсем тихо, боясь спугнуть, елозит ладонями по скрипящей юностью траве, и становится невидимой под чутким сплетением ещё влажных от утренней росы ветвей, пока жужжащие пчёлы не закрывают собой все мысли, в воздухе плетя своими телами падающую пыльцой паутину.       Лоотиэль изо всех сил старается не зажмуривать глаза, поворачиваясь к небу, но хитрое солнце просвечивает мягкую глубину насквозь, проникает горячими пальцами даже за крохотную решётку сбрызнутых счастливой влагой ресниц, и Лоотиэль послушно сдаётся, наслаждаясь алыми фениксами под веками, пока спина её откликается дрожью дышащей земли.       И тогда мягкую поступь она наконец ощущает, в шелесте тяжёлых одежд и притихнувшем под властным взглядом раззадоренном и заигравшимся садом, — Лоотиэль видит склонённую задумчиво голову, в окружении мягкого ореола отливающих на солнце золотом волос и величеством сплетением узорчатых ветвей, сбрызнутых рыжеватыми побегами – и кажется, что перед ней сошедшее со страниц старинных придания божество, и это почти мешает ей закружится нагретым солнцем вихрем вокруг него, опоясать дорогое одеяние змеевыми кольцами – но мешает это только почти, — и длинные ладони в ответ накрывают её вздрагивающие от несдерживаемого счастья плечи.       Тогда пряча лицо в складках ткани, с призраком дурманящего ладана и масел на самой кромке оседающего тумана, Лоотиэль не слышит как за спиной Владыки каждый раз кричат в агонии павшие воины, а жар вонзается в самую глубину лёгких, закрывая небо, пеплом оставаясь на укутанном болью лице, и от тяжёлых одежд тогда тянет горечью и кровью.       Трандуил лучше всех рассказывает ей сказки, на краю погасшего дня, в холодной тени сумрака, но среди теплых рук; или в её покоях, пока тени укутывают туманом изголовье и резные ножки кровати – почти шёпотом, на ухо, с ожившими под веками образами, всполохами чужих жизней, и властью в голосе – король помнит истории не только о спрятанных шрамах и тягучем мраке, с всплесками поглощающего пламени, но и об отважных воинах, потерянных королевствах и далёких мирах — и о драконах, чей огонь дарит не только страдание.       — Я вижу любопытство на твоём лице. Спрашивай, дитя.       — Вчера Вы говорили с патрульными о границе леса...       — Ты подслушивала?       — Не нарочно.       — И всё же тебе следовало обозначить своё присутствие.       — Простите, дядя.       Холодные глаза внимательно исследуют присыпанное веснушками лицо, и Лоотиэль сосредоточенно буравит взглядом чужое острое ухо, в гладкой паутине тяжёлых волос, и неосознанно сжимается в комок на широком подлокотнике, почти касаясь коленями мужского плеча, — библиотеку окружает полог тишины и покоя, со всполохами закатных теней по стенам, и взгляд Владыки почти сразу насмешливо теплеет, встретив честное детское раскаяние.       — И что тебя так заинтересовало в той беседе?       — Вы упоминали asëa aranion. Волшебный цветок. Лист королей.       — Только это? — Трандуил ласково усмехается на энергичный кивок. — Хорошо. Ты слышала балладу о Берене и Лутиэн¹?       Лоотиэль улыбается ожившим солнцем, детскими ладонями оплетая бледное мужское запястье, сквозь широкий рукав королевского одеяния – выше она не дотягивается, даже если встать на самые кончики пальцев, — и запрокидывая лицо, Лоотиэль ловит зрачками смягчённую только для неё сталь чужого взгляда, сохраняя под веками образ – дядя оставляет мимолётный поцелуй на её макушке, и сегодня она видит только свет.