Aran

      Тишина поглощает тяжёлым напором, отдаётся беззвучными лентами, путается под ногами и между пальцев, шелковистая, мутная, дышащая – и тогда на фоне пыльного шёпота поднимается на ноги звучание зелёных побегов, и отголоском слышится даже далёкий величественный лес, лунными нитями изворачиваясь, чистым серебром покрывая шелковистые плащи мягких волос.       Лоотиэль запрокидывает голову, позволяя живым цветам в гуще сложной причёски шелестеть тонкими боками, и улыбается легко, разглядывая бездонную гладь неба – смотри и утонешь, потеряешь себя целиком в матовом покое, пересчитывая звёзды, лаская ресницы в потоках доброй луны, неожиданно близкой и манящей – бойся глядеть в смазанные брызги, заблудиться там можно навечно.       Ни один эльф не посмеет разомкнуть губы в праздник летнего солнцестояния – Врата Лета опутаны не только долгими традициями предков, но ещё и кровавыми мазками на памяти тех, кто видел, и отголоском звучит предательство племянника короля Тургона, разрушая привычный мир, уничтожая и наполняя кровью, смертью и плачем, темной мглой, с привкусом металла и горечи.       Эта ночь особенная, для каждого своя, и одновременно необычайно связующая и единая, и Лоотиэль разгадывает задумчивый лица, со складкой старой боли меж бровей, ей недоступной – мало кто помнит таинственный город Гондолин, павший под напором войска Моргота, но черная пыль оседает на великом празднике, лишь добавляя ему значимости и могущества.       Солнце взойдет совсем скоро, но небо ещё спит меховым куполом, поглощающим рваными кусками лунное сияние – Лоотиэль смахивает с губ улыбку, трепетно переворачивая глазами ночь, собирая в ладони торжеством.       А цветы увядают в витиеватой причёске, наполняя воздух пугающим сладковатым привкусом, до дурноты, рассыпая гладкие локоны, и Лоотиэль в испуге оборачивается, силясь найти причину жутковатой прохлады – тугим коконом вокруг неё схлёстывается золото потускневших лепестков и туманный мрак, заставляя захлёбываться вкусом цветочного гниения, кружа голову болью. И мелькают вокруг молчаливые лица, сливаясь в один поток, слабостью отдаваясь в дрожащих ногах, лица-маски, с одинаковым выражением боли и ожидания, застывшие, чужие...       И макушку её накрывает тяжёлая длань, спутав теплом тонкие пряди – широкий рукав мажет по острому девичьему уху, бархатом окутывая её, застывшую в странном волнении, и чуткие пальцы легко касаются умирающих бутонов в золотистых локонах – заново вырисовываются хрупкие капли лепестков, наполняясь силой. И мягкая вялость тогда сменяется хрустящей жизнью, пронизываясь дышащими побегами сквозь мужскую руку, — Лоотиэль вскидывает пальцы и удивлённо касается нежности совершенно здоровых и свежих цветов в своих волосах.       — Не могу смотреть на увядание, — сильным шёпотом ей слышится над ухом, пронзая неведомой магией, и на горизонте распускается рассвет.       Волны великих трав окружают величественный замок, сливаясь с ним переплетением ветвистых фигур, и никто не сможет разделить одно от другого ясной ладонью, ведь в первых лучах всё едино, — тогда же смывается горечь старой печали, разлетаясь дребезгом, и голоса – лучистые, мягкие, высокие, тянут первую ноту, отдаваясь дрожью вдоль позвоночника. И зелень вспыхивает светом, голубоватыми елями и окрашенными радугой цветами, живыми, настоящими, и тяжёлые листья наполненным соком ковром расстилаются под ногами.       Истинным таинством звучат разные голоса, сшитые в один узорчатым переливом, и Лоотиэль почти не замечает, как присоединяйтся к древней песне, впуская в себя лесную магию, силу празднования, и звуки из её горла неразличимы и неразрывны с остальными. Только где-то на кромке сознания расступается единый отзвук перед голосом их Короля, и энергия необъяснимой силы исходящая от него пронзает насквозь, покалывая подушечки пальцев и затылок, хранящий ещё его магию, которая сейчас бурным потоком разливается вокруг, задевая величие леса, смешиваясь с ним, и вплетаясь в единый узор рассвета.       А затем вспыхивают совсем иные песни, вместе с блюдом проснувшегося солнца, и высокие ноты разлетаются быстрыми всполохами в эльфийских плясках, затмевая собой отголоски памяти. Трандуил задумчиво разглядывает на горящую в танце Лоотиэль, только она этого не видит – лицо её не омрачено временем, светлое и наивное, отголосок из спокойного прошлого, закрытого от неё сотней замков и восковых печатей.       Она же маленькая – для правды, для войны и крови, для рассказов о битвах и круговорота мертвецов, не спасённых и растворенных в вечности, — и тени её родителей не показываются в зеркалах юной Лоотиэль – только в его, со мглой Битвы Пяти Армий, и павшими воинами, оставаясь чужой солью на губах. Только юное лицо её тускнеет, ритм быстрой пляски сбивается, и испуганная неясно чем, шокированная и смущённая, она отступает в тень, прочь от тонких гибких рук, высоких нот, и мягких улыбок, скрываясь в густых зарослях.       Лоотиэль не слышит мягких шагов, только сквозь гул в ушах и хлеставшие недобро зелёные побеги, различает шелест знакомых одежд – король величественно подходит к ней, растерянной и неловкой, непривычно робеющей под стальным взглядом, и негромкий голос его гремит в лесной тишине, закрытой от гомона праздника.       — Ты чем-то расстроена?       Лоотиэль вскидывает на него влажный взгляд и грудь её сдавливает тисками – лес дышит этой памятью, окружает, и знает, каждую боль, смерть, каждую балладу и сказку. Листья шепчут доверчиво внимающей юной эльфийке всю правду, захлёстывая, связывая по рукам и ногам, наполняя чем-то своим – горьким и тяжёлым, и темнота с этого леса не уходит, накрывая пеленой – Лоотиэль не удивляется, когда чувствует слёзы на своем лице.       — Почему Вы не рассказывали всего? Почему умолчали?       — Что ты хочешь услышать, Дочь Цветов?       — Правду!       Взгляд Короля мрачнеет.       — Она приносит только боль тем, кто помнит.       — Тогда отдайте мне её. Я хочу знать.       — И ты готова принять это? Готова услышать всё? О смерти, о крови, о последнем взгляде твоего отца? Как сгорали в огне дома и рушились судьбы великих, о чём рыдают матери в сумерках и как кричат их умирающие дети? Это тебе нужно?       Трандуил стремительно делает шаг к ней, и оставляет прикосновение ладонью на горячей коже девичьей щеки – мир вспыхивает и Лоотиэль захлёбывается плачем, опускаясь на колени в отражающую боль землю, и мотает головой, сжимая на груди ткань. Многовековая история вонзает в неё копья и пламя, рассказывая сотней голосов, и Трандуил напоминает сейчас древнее эльфийское божество как никогда до этого – склонённый над ней, утонувшей в разрушенных сказках, отдавший лишь малую часть своей боли.       — Ты слишком юна для этого, девочка. Ступай к остальным.       — Я не хочу уходить.       — Хочешь.       Горечь в словах Владыки остаться дымом и пеплом на её лице, и Лоотиэль послушно делает шаг прочь из накрытого плотной тенью леса, ладонью хватаясь за исполосованное рыданиями горло – к рассвету и теплу, сохраняя в себе ожоги детского любопытства, и запрокидывая лицо к небу, она отпечатывает под веками чужую память древнего народа – своего народа – болью оставшуюся на горящей коже и хрипами в груди – сегодня она видит только правду.