Aran

      Темнота тугими волокнами сплетает густую паутину над головой, чернильным пятном с мутными границами разливаясь по далёким верхушкам деревьев, пряча солнце меж тонкими пальцами, широким звериным языком скользят по стенам, скрепя на зубах ночным холодом. Лоотиэль вздрагивает, чувствуя как россыпь мурашек рванула по затянутым в тонкую ткань плечам, и морозный сквозняк плашмя ударяет по лицу, размазывая ровным слоем жуткую дрожь, и Лоотиэль почти видит, как тёмные ленты вязким туманом укутываются вокруг не потерявших своих накидок елей и сосен – тьма эта далека от ночной, до удушливого понимания чуждая и смутно знакомая, только вот вслух этого никто не произносит.       И за длинным обеденным столом, пока задумчиво отстранённая девочка, роняя с острых зубчиков приборов кусочки салата, ловит ресницами зимнее колдовство, мечтательным пухом оседающее на бледные щёки, со стёртыми морозом веснушками – где-то на краю сознания остаётся пятно с пустующем местом Короля, и Лоотиэль длинно моргает, осыпая в тарелку давние воспоминания – в них Трандуил легко спрашивает как прошёл её день, пряча довольную улыбку в бокале с бордовым вином, и голос его разносится рокочущим шорохом, мягким и бегущим непонятной дрожью вниз по позвоночнику, пока Лоотиэль поспешно жестикулируя пытается вместить всё увиденное и прочувствованное юной душой за последние сутки в относительно короткий рассказ.       Пелена спадает, оставляя за собой только тусклую отделку стали вдоль по резным ручкам деревянного стула во главе стола, и ей кажется что она упустила что-то невероятное важное, и поспешно проглоченный обед послушно застревает в горле, не позволяя цепкой солёной пелене слез обхватить туго грудную клетку – он вновь не пришёл, и в коридорах она всё реже ловит любознательным взглядом тяжёлую ткань его мантии, и не чувствуя должного отпора погасшего сознания, сотни правил и порядков схлёстываются корсетом вокруг обмякшей в странном ощущении горечи предательства Лоотиэль. И это почти смешно, ведь он Владыка, и не должен ей совершенно ничего, и это всё правильно, верно, как и должно быть, чувствуй дистанцию, не позволяй воспоминаниям взять верх, здесь не место для фамильярностей, ты слышишь, несносная девчонка, фавориты всегда заканчивают хуже всех.       В саду всегда немного спокойней, без чужих взглядов и сотней правил, со старыми, спящими сейчас, друзьями – но лишь до тех пор пока хлёсткой удавкой не смыкается на горле память, услужливо шепчущая сотней раздробленных воспоминаний, слишком трепетных и волнительных сквозь восприятие воспалённого и мутного сознания – горячая ладонь скользит вдоль трепетно очерченных ключиц, кожа на которых натягивается из-за неправильно сбитого дыхания, и отчаянно царапает пугающей жаждой. На место старых прикосновений оседают острые края снежинок, узкими ладонями накрывает гнилистая темнота больного леса, злым ветром запада накрывая – прочь к себе, Дитя Цветов, дари неуместную нежность бархатным подушкам в темной спальне.       И Лоотиэль послушно отступает, проглатывая десятки правильных для леди книг, укутывая пылающий жар в пелену манер и порядков, и находя в своём отражении черты лиц-масок бродящих по коридору, остро вежливых и холодных теней – и почти перестаёт искать отблеск льдистых глаз собственными, поддернутыми мутной поволокой – но не как раньше, состоящей из мечтаний и грёз, а лишь из задрапированных и спрятанных эмоций. Шелест королевской мантии не слышен более ни в дождливом небе, ни в треске костра, ни в скрипящих ночами пословицах, ни в шорохе старых книг – хотя необходимость в нём как никогда сильна.       Теперь она правильная, такая, как всем нужно.       Хотя в толще подушек трепетно спрятана его старая мантия, под покровом праздника похищенная дрожащими руками.       И на пороге у его покои она стоит укутанным в изорванные собой же все порядки изваянием, босым и лохматым, словно привет из прошлого, и честно скользнув сломанными ногтями на исцарапанных пальцах по тяжёлому дереву, она входит, плотно сомкнув за собой дверь, принеся с собой привкус мороза и тень лесной тьмы       Прошу, не прогоняйте меня.       Свечи погашены, с уже холодными фитилями на восковой макушке, и только обманчивые силуэты тёмного на тёмном пляшут под оглушительные удары вздрагивающего в глубинной панике и собственной смелости юного сердца, — и это так странно, думается Лоотиэль, так странно, что хладнокровные по природе эльфы могут чувствовать подобное, неправильно и непривычно, совсем не похоже на то, о чём говорят взрослые.       Пожалуйста, позвольте мне остаться.       — Разве я звал тебя, Лоотиэль? Не заставляй меня думать, что уроки наставниц были бесполезны.       Слова выстраиваются прозрачной стеной, куполом очерчивая границу света и тени, и фигура Короля, застывшая в высоком кресле у окна, укутана едва заметными путами древней магии, слышимой в шёпоте заиндевевшего перезвона зимних листьев в глубине леса. А Лоотиэль вздрагивает, делая совсем крохотный шаг назад, непроизвольно и под оковами выученных правил, и замёрзшие ноги покалывает крохотными разрядами повисшего напряжения. Но почти детская обида накрывает вспыхнувшим омутом, оставляя после себя волнующее и совсем неправильное нежелание уходить, и с языка срывает порывысто все почтительные и вежливые обращение, холодные и чужие, оставляя только почти потерянную близость, — и по спине ударяет внезапным холодом, рваными кусками темноты забивая гортань.       — Я лишь хотела...       Властный взмах руки – ещё недавно убирающей разметавшиеся по горящему лицу светлые волосы – останавливает её слова.       — Ты достаточно выросла из этих глупостей.       И звучит это приговором.       Владыка повернут к ней исключительно правой стороной, и в лунном свете виден только горящий странным огнём стальной глаз, и дрожь сковывает её тело, в трепете, граничащим со страхом сжимая мягкие плечи, и тускло блестит резное дерево на громоздкой спинке – единственным светлым пятном здесь.       — Недостаточно.       В этот раз я не хочу уходить.       Из тонких губ срывает усталых вздох, и по стенам ползут пугающие образы, заставляя Лоотиэль дёрнуться вперёд, — Владыка смотрит внимательно, и тяжёлый взгляд его чувствуется кожей.       — Тебя воспитали цветы, дитя.       — И Вы.       — В меньшей мере.       Он близко настолько, как никогда за последние годы, и остаётся сделать только крохотный шаг, чтобы ощутить пальцами бархат тяжёлых одежд, с серебристыми нитями узоров вдоль по ткани.       — Я не она, — срывается с губ едва слышным шепотом...       Темнота в покоях окрашивается гневом, ударяя плетью по щекам, и в глазах мелькает вырезанное на камне, невероятно красивое женское лицо давно мертвой Королевы.       — Достаточно, Лоотиэль!       ... и заканчивается пугающим признанием: — Я не уйду.       Когда Трандуил рывком поднимается, Лоотиэль понимает что последнего движения вперед не требовалось, и от удивления она отшатывается к стене, закрывая ладонью распахнутый в немом крике рот: левая щека Владыки искажена изорвавшим кожу ожогом, мутный глаз глядит слепо, и на языке остаётся вкус горечи и металла, криков и боли, огня и слёз.       — Тебе пора. И лучше избавь свою голову от глупостей, Дочь Цветов.       — Я не...       — Иди к себе!       Ночь взрывается тьмой, закрывая черными комьями плотных облаков убывающую луну, захлёстывая паникой и животным ужасом ледяной зимы, обволакивающей боли и горечью воспоминаний, и Лоотиэль протягивает руку вглубь чернильных сгустков, пожирая ночь, в отчаянной попытке найти спасительную ткань.       — Трандуил, — выдыхает она в неожиданном ужасе, и в этом кошмаре она впервые не боится звать его по имени, и протяжно всхлипывает – оно остаётся солью и дрожью под языком, вонзаясь тисками в замёрзшие пальцы, и Лоотиэль впервые столь отчаянно хочется разглядеть чьи-то глаза, — но Владыка с горьким однобоким оскалом отступил от неё на шаг.       И сегодня она ничего не видит, потерявшись в темноте.       Только вот       высокая тень мелькает у её изголовья, оставляя на макушке сухой поцелуй, и сквозь мутное стекло падает первый луч наступившей весны.