Не твои, а наши заскоки.

***

Чуя и Осаму — студенты, официально пара, живут себе тихо-мирно, но вот обоих иногда заносит. Чую заносит на сне, Осаму на учебе. Оба никак не могут высыпаться и каждый раз по разным причинам. Но бывают к Осаму еще заскоки — вчера ночью он старательно ютился у самой стенки, делая вид, будто заснул прямо в момент, а сегодня он, как только стукнуло девять вечера и Чуя улёгся, радуясь, что сегодня заданий меньше и выходной на работе, и началось. Подобное у Дазая бывало не часто, но и не сказать, что редко. Его бросало из крайности в крайность — то он сторонится практически любого тактильного контакта, то наоборот — льнет к Чуе, лезет обниматься, подставляется, чтобы его погладили, целуется, трётся щекой о чужое плечо, сам трётся о Накахару. И все это продолжается до тех пор, когда последний не сорвется — пройдет день или час — и они не проведут некоторое время в интимной обстановке. Но то ли беда, то ли счастье — сам не поймёшь — в том, что одного раза шатену не хватает. Ему, видите ли, еще подавай. И главное, таким ласковым становится, ластится все время, перестает свои затирания по поводу стереотипов — больная его тема, что поделать. Но потом он получает вдоволь контакта, даже как-то замучив Накахару и не дав тому выспаться, и ведет себя очень тихушочно, говоря только по необходимости, от объятий шарахаясь, не то, что от поцелуев, да даже от рукопожатий лишних. Перед этим он, правда, приходит вместе с Чуей в институт, весь довольный, всем своим видом напоминающий цветущий персик или сытого кота, в отличие от Чуи, который словно копирует это создание в виде подростка, учащегося в школе, имеющего постоянный недосып, недоест, нехватку внимания, ласки, заботы и желания просто лечь куда-то, хотя бы в гробик, хоть он и не очень-то красивый и удобный. И, знаете, это было сложно — так жить. Сейчас легче, потому что у Осаму начали сглаживаться такие приступы, а Чуя догадался о них начать говорить с ним. Однако Дазай не сразу вышел на разговор. Отмалчивался, поганец. Сидел в своём углу, снова что-то строча, и молчал. На лекциях то же. У него даже появилась тетрадь, объёмистая такая, листов на сорок, а может и на все сорок восемь. Ручки стали кончаться еще быстрее, как и время на сон. Учебу то никто не отменял. Однако даже во время нее Дазай умудрялся выпендриться. Не живется ему спокойно — надо пойти и сделать что-то больше, лучше, быстрее, одним словом выпендриться. Затем дело шло по двум возможным ветвям — либо он оставался довольным и казалось, что даже сил прибавлялось, энергии прямо-таки фонтан бил, либо он сначала нервничал — без повода, заметим! — а затем после пятиминутного выпендрёжа, на котором его «жизненная мана» кончалась, выглядел вначале спокойно аки удав, а затем сникал и чуть ли не в болезнь ударялся. Зато оценки, кажется, даже лучше стали, что нельзя сказать о его здоровье. Покушать? Ну, времени сейчас нет. Когда будет? Ну, уроки надо сделать. И тому подобное. Он даже похудел, а глаза стали походить на прекрасные очи панды. Конечно, последний курс и всё такое, но не угробить же здоровье все на этом, не так ли? А еще Чуя все чаще стал замечать его в очках, которые, не в тему будет сказано, но весьма ему шли, как и прошлые, хотя полностью были другими и так же полностью меняли выражение его лица. Дазай словно стал еще язвительнее. Замкнутый в себе, тихий, как чёрт из омута из поговорки, смекалистый, с отпугивающей аурой и неким безразличием практически ко всему, он отталкивал от себя и — какое клише, — притягивал, будто припечатывая харизмой. Чуя понимал, что ему очень повезло встретить этого человека. В отличие от самого сия с, как он узнал позднее, он верил в любовь, не то, чтобы с первого взгляда, но этак со второго. Накахара тоже уставал, тоже порой питался как попало, точнее будет сказать, редко питался так, как надо. Тоже готовился к занятиям, пытался учиться еще лучше, чем сейчас, но снова в отличие от Осаму, он все равно также пытался и выделить побольше времени на совместное времяпрепровождение, не важно какое, главное — совместное. А вот шатен отдалился от него. Не хватало только минорной музыки, а тот момент, когда Чуя себе это признал. Все-таки печально. Хотя, он, Чуя, из тех, кто понял и живет себе дальше спокойно? Конечно нет! Его собственная фраза на все то, что происходило с начала учебного года, запомнилась даже ему и, кажется, лучше, чем Осаму: «Прекрати накручивать себя! Хоть тебе это и в радость, как погляжу, но прекрати! Я же в конце концов не просто так с тобой, а значит, что это не твои, а наши заскоки».