Тень Дерри

Головная боль была нерезкой, но навязчивой — тупое, пульсирующее давление в висках. Челси поморщилась, ещё не открывая глаз.  Ощущение было знакомым по рассказам отца — то самое «утро после», которого она сама избегала. Отец и его «бурные гулянки с коллегами»... Мать в такие дни леденела на недели. Алкоголь был для неё запретной темой, тянущейся из детства шрамами: дед-пьяница, пропавшие деньги, брошенная семья и одинокая смерть в грязном переулке от удара головой о камень. Двенадцатилетняя девочка, оплакивающая такого отца, навсегда поселила в доме Саммерсов тихий, непрощающий ужас перед этим запахом, этим хриплым смехом, этой болью.   Челси медленно открыла глаза. И прямо перед её лицом, неподвижно зависший в спёртом воздухе, был красный воздушный шарик. Обычный латексный шарик. Когда-то он мог вызвать улыбку. Сейчас в нём читалось лишь глумливое обещание, знакомая форма чужого кошмара. Раздражение заструилось по коже холодной волной, а за ним — тонкая, ледяная игла страха, вонзившаяся под рёбра.    — Если бы я не знала его, решила бы, что ты ему дорога. Но я его знаю...  Голос был низким, женским, с лёгкой хрипотцей, звучавшей как шёпот старых страниц. Челси повернула голову.  В арочном проёме, залитом тусклым, пыльным светом, стояла женщина. Её красота была нечеловеческой, отточенной, как лезвие. Резко очерченные скулы, тонкая линия алых губ, будто нарисованная кистью. Кожа — не просто бледная, а фарфоровая, идеальная, без единой родинки, морщинки или изъяна, будто её вылепили, а не родили. Волосы — белые, как первый снег, ниспадающие тяжёлыми прядями.  Одежды почти не было: лишь струящаяся, полупрозрачная ткань, закреплённая на плече и бедре тончайшими золотыми застёжками, намекающая на формы, одновременно хрупкие и полные скрытой, древней силы.    И только сейчас Челси осознала, что окружение незнакомо. Не комната Джейка, не хижина в Тодэше. Это было просторное, заброшенное помещение, похожее на библиотеку или кабинет в особняке, покинутом десятилетия назад. Высокие книжные шкафы, уставленные томами в потёртых переплётах, густо оплетённые серебристой паутиной. Пыль клубилась в лучах света, падающих с высокого запылённого окна. На ней было простое платье из мягкой белой ткани, невесомое и чистое. Ниточка от шарика вдруг ожила, обвив её запястье прохладным, шелковистым кольцом. Челси вздрогнула. — Кто вы? — её собственный голос прозвучал хрипло.  — Меня зовут Шардик. Я — страж. Один из тех, кто сторожит равновесие мироздания. Не бойся, я не причиню тебе вреда.  «Страж». В голове щёлкнуло — рассказ Джейка. Три сестры. Создательницы. Предательницы. Челси пристально вгляделась в женщину, и внезапно пространство вокруг неё ожило. Очертания Шардик обвело сияющим, ровным ореолом чистого белого света. Он был плотным, почти осязаемым, и пульсировал в такт её неспешному дыханию. Челси отпрянула, ударившись спиной о спинку кровати.   — Ты видишь мою ауру, — констатировала Шардик без удивления. — Азуры... интересные существа. Слишком эмпатичные. Вы чувствуете энергии, управляете ими... и видите суть других, если того пожелаете. Ты мне не доверяешь, и твоя сущность, сама того не ведая, ищет ответ: враг я или друг.  — Ваша аура... белая.  — Значит, не враг, — уголок алых губ дрогнул в подобии улыбки.    Челси нахмурилась, сжимая в кулаке край простыни. Недоверие клокотало внутри.  — А вдруг белый — как раз цвет врага? И вы лжёте?   Шардик рассмеялась. Звук был негромким, но в нём звенела такая древность, что Челси почувствовала себя букашкой под микроскопом. Её злость вспыхнула ярче.  Ниточка на запястье слегка дёрнулась, заставляя шарик плавно опуститься до уровня её глаз. Этот проклятый шарик. Привет от того, кто теперь, наверное, наслаждался её замешательством где-то в стороне.  — Где я? И что происходит? — потребовала Челси, стиснув зубы.  — Вчера ты едва не разнесла в щепки целый сектор Тодэша. Твоя энергия дика и могущественна, а твоя ярость — как угли в горне. Она раскалила её докрасна. Поэтому ты здесь. Это место... личная мастерская. Созданная мной эпохи назад. Время здесь течёт иначе. А земля, на которой стоит этот дом, помогает найти гармонию. Разобраться в страхах. Увидеть свои демонов... и либо заключить с ними мир, либо изгнать.    Шардик отошла к стене, коснулась её пальцами. Камень под её прикосновением ожил, заструился переливами глубокого пурпура и индиго, как живая акварель.  — Ты находишься в стадии отрицания, дитя. Отрицаешь свою сущность, а потому не можешь ею управлять. В твоём сердце — обида. Боль. Ярость. Они гложут тебя изнутри, а твоё истинное «я», природа Азура, пытается защититься от этого яда. Твой организм борется сам с собой.  — И то, что я узнала, что я этот... «Азур», всего пару дней назад, вообще не считается? — в голосе Челси зазвенела горькая ирония.  — Ты пользовалась силой задолго до этого, сама того не ведая. Сейчас тебе нужно лишь принять правду. И отпустить то, что держит тебя в прошлом.  — ОТПУСТИТЬ?! — Челси сорвалась с кровати. Слова хлынули из неё, как лава, сжигая на пути всё благоразумие. — Что вы все от меня хотите?! Ты и те, кто тебе подобны! Ты говоришь о силе, о которой я не знала! Я жила обычной жизнью! Пока не появился ОН! Монстр, которого создала ВАША сестра! Вы — стражи? Стражи чего? Моего мира? А сами заключаете сделки с тем, кто вырезал мой город, как скот, каждые двадцать семь лет! Кто убил мою сестру! Её кровь — на ваших руках тоже! Вы просто играете в куклы с человеческими судьбами! А теперь говорите МНЕ — отпустить? Принять эту новую жизнь? Я ненавижу вас! Ненавижу Пеннивайза! Ненавижу Матурин! Это ВЫ виноваты во всём!    Последние слова сорвались на крик, переходящий в рыдание. Слёзы, горячие и солёные, потекли по её щекам. Она задыхалась, её тело тряслось от давно сдерживаемой, копившейся ярости и горя.  И тогда Шардик сделала неожиданное. Она не огрызнулась, не наказала её. Она подошла и обняла её. Обняла крепко, по-матерински, прижав голову Челси к своему плечу. И Челси, к своему ужасу, не смогла сопротивляться. Вся её броня треснула. Она вцепилась в ткань платья Шардик и разревелась, как маленькая, потерянная девочка.  — Отдай это мне, — тихо прошептала Шардик у неё над ухом. — Всю эту боль. Дай мне её.  И Челси... отдала.  Она прижалась лбом к челу Шардик, и что-то внутри неё открылось. Тёплый, болезненный поток — не свет, не тьма, а сама сгущённая горечь её потерь, страх, бессилие, яд ненависти — хлынул из неё. Она слышала, как где-то внутри рвутся какие-то невидимые струны, освобождая место для чего-то нового. Она устала. Устала бороться, ненавидеть, бояться.  Если этот древний страж может взять эту ношу, пусть берёт. Прошло несколько минут, которые показались вечностью. Рыдания утихли. Дыхание выровнялось. В груди, вместо сжатого, раскалённого камня, появилась странная, звенящая пустота. Не плохая. Просто... тихая.  Челси медленно отстранилась. Шардик смотрела на неё. По идеальным фарфоровым щекам струились слёзы, глаза были красными от пережитого эха чужой агонии.  — Твоя боль... невероятно сильна, — прошептала она. — Именно поэтому в тебе должна родиться сила, способная её перевесить. Скажи теперь. Ты готова принять помощь? Стать не жертвой, а тем, кто держит судьбу в своих руках?    Челси глубоко вдохнула. Да. Она была готова. Её старая жизнь лежала в руинах, как этот заброшенный дом. В Дерри происходило нечто, что могло стереть с лица земли всё, что ей было дорого. Если у неё был шанс что-то спасти, даже ценой того, чтобы стать чем-то иным... она должна была его взять.  — Да, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо.  Шардик кивнула, встала и протянула руку. Её пальцы были холодными, как мрамор. Она повела Челси по тёмному коридору, мимо бесконечных полок с безмолвными книгами.  — Научиться управлять своей истинной силой — это не выучить заклинание. Это — стать с ней одним целым. Сейчас она живёт в тебе как отдельное, дикое существо. Чтобы обрести гармонию, тебе нужно пройти к самому началу. В самое сердце, где родились Мёртвые Огни.  — Чего? — Ты увидишь, как появилась ты сама. Это откроет путь. Но помни: выбраться из центра нужно будет быстро. Задержишься — и оно поглотит тебя, растворит, и назад дороги не будет.    Они остановились перед дверью. Она была круглой, из полированного серебра, в обрамлении сложного золотого узора. Её поверхность не отражала свет — она была матовой, глубокой, как плёнка на поверхности чёрного озера.  — Когда выберешься, перед тобой откроется новый коридор. Там ты сможешь выбрать проводника. Любого, кого когда-либо встречала. Он поможет тебе пройти остаток пути. Даже меня. Мы можем идти вместе.    Шардик мягко подтолкнула её к двери. Челси неуверенно шагнула вперёд, подняла руку. Пальцы коснулись холодного металла... и погрузились внутрь, как в густую, тягучую воду. За дверью веяло холодом и пахло озоном.  — Удачи, Челси Саммерс, — прозвучал за её спиной голос Шардик. — Увидимся по ту сторону.  Челси закрыла глаза и шагнула вперёд. Падение. Бесконечное, беззвучное падение в полной темноте. Чувство невесомости выворачивало желудок. А потом — жёсткое, но не больное приземление на ноги.  Её шатнуло, в глазах потемнело. Вкус железа на языке — её собственная кровь от прикушенной щеки. Она огляделась. Лёд. Всё вокруг было из голубоватого, вечного льда. Огромные айсберги, вросшие в землю, как кристаллы-исполины, снежные хребты, теряющиеся в белой мгле. Но холода не было. Было... нейтрально. Безопасно. И от этого — жутко.  Она сделала несколько шагов, лёд под ногами был идеально гладким. И тогда небо вспыхнуло. Ярче тысячи солнц. Не звезда — сфера чистой, нефильтрованной энергии, плывущая по небосводу с грацией космического тела. Она приближалась, росла, заполняя собой всё зрение.  Челси замерла, сердце заколотилось в животном ужасе. Она приготовилась к взрыву, к боли, к небытию. Но сфера... пульсировала. Раз, другой. И тихо, величественно, распалась. Не со взрывом, а с тихим, божественным выдохом. На миллионы, миллиарды сияющих искр.  Они закружились в небе, как живой, дышащий световой шторм. Жёлтые, оранжевые, голубые, белые... Каждая — крошечная, совершенная сущность. Челси смотрела, заворожённая неземной красотой.  Из пустоты снова шагнул свет. И из него вышла женщина. Та самая, с портрета в её памяти — сестра Шардик, но иная. Волосы — смола, глаза — две щели во льду, полные неутолённой ярости и древней, вселенской обиды. Матурин. Она прошла мимо Челси, не видя её, её взгляд был прикован к танцующим огонькам.  Челси почувствовала волну чужого отчаяния, ударившую её в грудь так сильно, что она едва не вскрикнула. Эта женщина... она излучала боль, способную отравить целые миры.  Матурин протянула руку. С её пальцев упала капля. Алая, густая, сияющая изнутри тёмным жаром. Кровь. И три огонька — жёлтых, самых ярких и жадных — рванулись к ней. Они облепили её руку, впитывая, поглощая подарок с животным восторгом.    — Какой плотоядный, — голос Матурин был полон горделивого удовлетворения. — Единственный в своём роде. Давно не рождались такие, что жаждут именно этой, тёплой, солёной жизни. Ты мне пригодишься, малыш. И получишь её вдоволь. Обещаю.  Огоньки вспыхнули в ответ, их свет стал почти ядовитым.  — Покажи, что умеешь.    Огоньки вздрогнули, слились воедино... и начали тянуться, копировать, формировать. Через мгновение перед Матурин стояла её точная копия. Та же осанка, те же черты. Но глаза... глаза у копии были пустыми. И в этой пустоте таилась бездонная, ненасытная жадность. Пеннивайз. Имя пронеслось в сознании Челси, как гром.    — Надо же! Ты — первородный мим! Уникальный! — смех Матурин был ледяным и торжествующим. — Нас с тобой ждут великие дела!    И видение стало таять, растворяться, как сон. Челси рванулась вперёд, протянув руку — но перед ней остались лишь мерцающие огоньки и бескрайний лёд. Она стояла, пытаясь перевести дух, когда заметила их. Другие огоньки. Не жёлтые. Лазурные. Небольшие, но светившиеся чистым, ясным, почти печальным светом.  Они вились неподалёку, как рой светлячков. Небо над ней начало бешено меняться. День, ночь, звёзды, мрак — всё проносилось с немыслимой скоростью, будто она смотрела ускоренную запись эпох.   Огоньков на небе становилось всё меньше. А те, лазурные... они оставались. Держались вместе. И вдруг всё замерло. Лазурные огоньки сжались, замерцали с невероятной частотой... и слились. В единый, пульсирующий сгусток света.  Он принял форму, знакомую и чужую одновременно — форму эмбриона. Он сиял, как крошечное голубое солнце. Челси отшатнулась, охваченная леденящим ужасом узнавания. И сгусток взорвался. Не как первая звезда, а тихо, рассыпавшись снова на огоньки. Они собрались в стремительную комету и рванули прочь, в бесконечную даль ледяной пустыни, оставив за собой лишь  светящийся шлейф.  Челси упала на колени, не в силах удержаться на ногах. Шок парализовал её. Она только что увидела своё собственное зарождение. Они с Пеннивайзом... они и вправду были детьми одного взрыва, одного акта творения. Но разными. Совершенно разными.    Челси... Челсиии... Челсиииии...   Шёпот. Сначала тихий, потом нарастающий, множащийся. Он шёл отовсюду. Она подняла голову. Из  льда, из самих айсбергов, выползали они. Тени.   Человеческие силуэты, лишённые лиц, но с горящими точками красного света вместо глаз. Они окружали её, медленно, неотвратимо. Их шёпот сливался в один назойливый, душераздирающий хор, выкрикивающий её имя.  Паническая атака сжала её горло. Воздух перестал поступать в лёгкие. Она не могла дышать. И тогда за её спиной раздался громкий, чистый звук — треск ломающегося стекла. Она обернулась. Во льду зияла чёрная трещина, портал в ничто. Выход. Или новая ловушка. Тени двинулись. Стремительно, бесшумно, сжимая кольцо.  Челси рванулась с места. Её ноги скользили по льду. И вдруг она почувствовала лёгкий толчок на запястье. Красный шарик! Он, будто живой, тянул её вперёд, к трещине, давая скорость, которую она сама бы не набрала.  Тени были уже в шаге, их ледяное дыхание обжигало спину. Собрав последние силы, Челси оттолкнулась и прыгнула в чёрный разлом.    Падение. Удар. Боль, от которой белое пламя вспыхнуло за веками. Она кубарем катилась по жёсткой, каменистой земле, пока её тело с глухим стуком не врезалось во что-то массивное и твёрдое.  Воздух вырвался из лёгких со свистом. Она лежала, не в силах пошевелиться, ощущая вкус крови на разбитой губе и звон в ушах.  — Да уж, — хрипло прошептала она в пустоту. — Пожалуй, полежу.  — Отдыхаешь?    Голос был знакомым. Сладким. Ядовитым. Безупречно весёлым. Челси с трудом повернула голову. Рядом с ней, развалившись с непринуждённым видом, лежал Пеннивайз. Его клоунский костюм был ослепительно чистым, ярким, будто только что с иголочки. Он подпирал голову рукой, болтая ногой в воздухе, и смотрел на неё с любопытством, в котором читалась толика искреннего интереса.  — Ты... мой проводник? — выдавила Челси, чувствуя, как новая волна усталости накрывает её.  — Ага, — он широко улыбнулся, и в его глазах заплясали весёлые огоньки. — Похоже, ты по мне так соскучилась, что подсознательно выбрала именно меня. Что ж, приветствую в твоём самом сокровенном кошмаре, солнышко. Или в мечте? Грань, знаешь ли, очень тонкая.   Челси выдохнула, позволив напряжению медленно покинуть тело. Нет, она не скучала по нему. Но в самой тёмной, спрятанной даже от самой себя глубине души, она хотела, чтобы именно он был рядом в этом неизвестном, пугающем месте. Объяснение было простым, как лезвие.  Шардик, со всей её мудростью и сияющей аурой, была Богиней. А из книг по мифологии — от греческих трагедий до скандинавских саг — Челси усвоила железное правило: богам верить нельзя. Их логика не человеческая, их жертвы — статистика, их долгосрочные планы неизменно приводят к слезам смертных.  Да и разве не ошибки Шардик и её сестёр привели ко всему этому хаосу?  Остальные в её окружении... Джейк видел в ней орудие, Рейна — угрозу или надежду. А Пеннивайз... у Пеннивайза не было на неё особых планов. Он хотел её съесть, поиграть с ней, может, использовать — но это было честно. Голод, страх, развлечение — примитивные, понятные мотивы. Он не прятал их за маской благодетеля.  Горькая ирония судьбы — верить древнему хищнику больше, чем хранительнице мироздания. Но здесь, в лабиринте её собственной сущности, это было единственной логикой, на которую она могла опереться.    Она перевела взгляд на клоуна. Он не смотрел на неё. Его внимание, живое и невероятно острое, скользило по странному пейзажу — по кривым, будто выросшим из кошмара, деревьям с чёрной листвой, по блеклому, беззвёздному небу, отливавшему сиреневым. Он изучал местность с практичным, почти профессиональным интересом, будто оценивая потенциал для будущих ужасов.    — Ты моё воображение? Проекция? — её голос прозвучал тихо, нарушая давящую тишину. — Или... настоящий?  Пеннивайз медленно повернул к ней голову. Его глаза, эти бездонные колодцы, в которых плескались Мёртвые Огни, встретились с её взглядом. И тогда он рассмеялся. Это был не просто звук — это был вибрационный удар по реальности, заставляющий содрогнуться самые основы этого места. Хриплый, булькающий, абсолютно безумный хохот, в котором не было ни капли притворства.  Челси выдохнула. Да, это был он. Тот самый. Но сомнения, как паутина, всё ещё цеплялись за сознание. Она протянула руку, её пальцы дрогнули в воздухе, а затем коснулись его руки в белой, идеально чистой перчатке. Она сжала её. Под тканью чувствовалась твёрдая, нечеловеческая структура — не мышцы и кости, а нечто иное, плотное и холодное. Настоящее.  — Долго будем лежать? — его голос вернул привычную, сладкую язвительность.  Он не отнял руку, позволив ей держаться за него, словно это была самая естественная вещь на свете . — Я только что убегала от стаи каких-то призраков, — Челси нахмурилась, но не отпустила его руку. В этом прикосновении была странная, извращённая надёжность. — Дай отдышаться. — Ох, милая, — он покачал головой, и его улыбка растянулась ещё шире, становясь поистине пугающей. — Это были не призраки. Это были отголоски. Обрывки того, что ты сама когда-то загнала в самый тёмный угол. И поверь мне... — он наклонился к ней, и его дыхание пахло старым цирком, сахарной ватой и чем-то гниющим. — Это ещё не самое страшное, от чего тебе придётся убегать. Это была просто... разминка.   Челси выдохнула, и её голос прозвучал плоским, почти усталым.  — Мне кажется, меня уже ничем не удивишь.   Она отпустила его руку, словно это был раскалённый уголёк. Попытка встать далась с трудом: тело ныло, разбитая губа пульсировала тупой болью, белое платье было испачкано землёй и чем-то тёмным, липким.  Пеннивайз не стал помогать. Он просто подпрыгнул, совершив невесомое, противоестественное движение, и очутился рядом с ней, его яркий костюм кричащим пятном выделялся на фоне унылого пейзажа.  Вокруг них, изгибаясь в немых мольбах, росли странные образования — не то цветы-гиганты, не то деревья-уродцы, с толстыми, мясистыми стеблями и лепестками цвета увядшей плоти. Всё было окутано густым, молочным туманом, который не рассеивался, а лишь клубился, скрывая то, что было дальше пары шагов. Челси настороженно вглядывалась в белую пелену, ожидая подвоха в каждой тени.  — Что это за место? — её вопрос повис в мёртвом воздухе.  — Лес Ушедших, — отозвался Пеннивайз, его голос был непривычно лишён шутовских ноток.  — Мне это ни о чём не говорит, знаешь ли.  — Я не энциклопедия, солнышко. Я — проводник. Сопровождаю. А с радостью бы... перекусил.    Челси фыркнула, но внутри похолодело. Лес Ушедших. Название говорило само за себя, но оно открывало слишком много пугающих возможностей. Призраки? Тени прошлого? Или что-то похуже? Единственная тропа, едва заметная, вела прямо в чащу. Выбора не было. Они двинулись вперёд. Тишина в лесу была не просто отсутствием звука. Она была активной, давящей, впитывающей каждый их шаг, каждый вздох. Не было птиц, не было шелеста листьев — только гулкая, звенящая пустота.  Эта тишина пугала Челси куда больше любого шума. Её руки дрожали, плечи непроизвольно подёргивались от нервного напряжения. Она шла, сжимая кулаки, готовая в любой миг рвануться с места или ударить.  Рядом фыркнул Пеннивайз и покачал головой. Тишину разорвал лёгкий, ядовито-весёлый перезвон бубенцов. Челси вздрогнула и посмотрела на него, ожидая объяснения или предупреждения. Он лишь смотрел на неё, и в его глазах плясали отблески того же тумана.  — Я чувствую твой страх, — прошептал он, и его голос стал сладким, как сироп. — Он... ослепителен. Совершенен. Прямо праздник для чувств.    В следующее мгновение он оказался вплотную. Его движение было столь быстрым, что оно не подчинялось законам физики. Его язык, длинный и шершавый, как у кошки, провёл по её разбитой губе, слизав запекшуюся кровь. Челси застыла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось с бешеной силой, громко стуча в висках. От этого прикосновения не было боли, только леденящая, интимная осквернённость.  — Вкусно, — прошипел он ей в губы, и его дыхание пахло гниющими конфетами и могильной землёй. — И знаешь, что самое обидное? Ты боишься не меня! Как ты смеешь?!  — Ты чокнутый! — вырвалось у Челси, и она с силой оттолкнула его, ударив ладонью в грудь.  Она развернулась и зашагала прочь по тропе, глубже в туман, подальше от него.  — Совсем спятил, придурок! — она бормотала сквозь зубы, кипя от ярости, которая была лишь маской для всепоглощающего ужаса.  — Зачем я только тебя выбрала? Знала же, что ты ненормальный урод!    Она шла, не оглядываясь, выкрикивая вполголоса все матерные слова, которые только могла вспомнить. Мурашки бегали по коже — и от этого места, и от него. Но парадоксальным образом присутствие Пеннивайза было хоть какой-то опорой. Он был знакомым кошмаром. Она знала, что он её не убьёт. Пока что.  А чего ждать от Леса Ушедших — она не имела ни малейшего понятия. Внезапно она осознала, что идёт в полной тишине. Даже её собственное бормотание стихло. Она замерла и обернулась. Туман сомкнулся за ней плотной стеной. Яркого пятна клоунского костюма не было видно.  — Пеннивайз?    Ответа не последовало. Только тишина, ставшая ещё громче. Она сделала шаг назад, глаза бегали по белесым клубам.  И тогда она её увидела. Фигура. Женщина, но неправдоподобно высокая, под два с половиной метра, сгорбленная, будто несущая невидимую ношу. Длинное, истлевшее серое платье свисало с неё клочьями. Волосы, чёрные как смола, мокрыми сосульками спадали на лицо... которого не было.   На его месте была лишь смазанная гримаса ужаса, а выше — две крошечные красные точки, горевшие как раскалённые угольки. Она не шла. Она парила над самой землёй, бесшумно скользя. Ледяной ужас сковал Челси. Инстинкт кричал «БЕГИ!», но ноги будто вросли в землю. И в этот миг сзади на неё обрушилась хватка. Рука в белой перчатке грубо зажала ей рот, другая обхватила талию, оттаскивая в сторону, к стволу одного из жутких деревьев.  — Молчи, — прошипел знакомый голос прямо в ухо, и в нём впервые не было насмешки, а лишь холодный, отточенный приказ. Челси прижалась к нему спиной, дрожа. Впервые в жизни она была благодарна за его присутствие.  — Низший класс, — его шёпот был едва слышен. — Изгнанники Тодэша. Для них твой свет — пиршественный стол. И она не одна. Из тумана, расталкивая клубы пара, как занавес, вышел другой. Огромный, бесформенный здоровяк. Его лицо было крошечным, как пуговица, на массивной, бугристой голове. В ручище, похожей на глыбу мяса, он держал за горло худого, бледного парня, который судорожно дёргался. Гигант с глухим чавкающим звуком засунул свою жертву в пасть и проглотил одним движением. — О Боже, — вырвался у Челси сдавленный стон.  — Мерзавец, — с неподдельной, почти детской обидой прошипел Пеннивайз. — Я тоже хочу.    Челси закатила глаза, но спорить не стала. Она видела, как слюна тонкой струйкой стекала с его клоунскогоподбородка.  Чудовище, ковыляя, скрылось в тумане. Безликая женщина тоже исчезла.  — Откуда у него тот парень? Здесь же нет людей, — прошептала она.  — Могут пробиваться в ключевой мир. Значит, где-то тут есть дыра, — Пеннивайз выпустил её, его взгляд стал расчётливым. — Интересно, где он раздобыл свеженького. Нам нужно к выходу. Вон он.    Он кивнул в сторону, где сквозь чащу и туман угадывался слабый, лиловатый отсвет, будто свет в конце тоннеля. Они двинулись дальше, стараясь ступать как можно тише. Туман сгущался, и теперь в нём стали различимы звуки — далёкие, душераздирающие крики, сливающиеся в один сплошной фон страдания.    — Челси... Голосок был детским, хрупким, знакомым до боли. Челси замерла, закрыв глаза.  — Только не это, — выдохнула она, но всё же обернулась.    Бриттани. Её сестрёнка стояла посреди тропы, маленькая и беззащитная. Её любимое жёлтое платьице было изорвано и залито тёмной, почти чёрной кровью. Одной ножки не было — лишь окровавленный обрубок ниже колена. Личико было мертвенно-бледным, а глаза смотрели пусто и невинно.  Челси прижала ладони ко рту, чтобы не закричать. Второй раз она этого не выдержит. Боль, острая и живая, пронзила её, смешавшись с всепоглощающим страхом.  Пеннивайз закатил глаза с театральным раздражением и потянул её за руку прочь, но Челси вырвалась.  — Она не настоящая, десертик, — его голос звучал устало. — И хватит уже горевать. Я её съел. Смирись.  — Перестань говорить так, будто съел не мою сестру, а бутерброд! — её голос дрогнул от ярости и слёз.  — Ну, учитывая, что я её пополам разломил...    Он не закончил. Сказанное повисло в воздухе тяжёлым, чудовищным намёком. Он видел, как содрогнулось её лицо, как в глазах вспыхнула ненависть. Его это раздражало. Эти человеческие чувства были для него чужды, непонятным шумом. И всё же странное раздражение копошилось где-то внутри — почему он вообще здесь, с ней, в этой дурацкой роли няньки? Он бы предпочёл...    Челси не слушала его. Она сделала шаг навстречу призрачной сестре. Пеннивайз фыркнул, но не стал удерживать её силой. Он понимал — это её испытание. Её страх. Она должна пройти через это сама. Иначе всё бессмысленно. А так... так он мог бы просто взять её на руки и унести отсюда, сокрушая на пути этих жалких изгоев. Но их было много. Слишком много. А его силы здесь, в её внутреннем мире, были... ограничены.  Челси подошла к маленькой фигурке. Её сердце разрывалось от желания обнять, утешить, вымолить прощение. Но Пеннивайз был прав. Это была не Бриттани. Это была ловушка её собственной памяти и боли. И от этой мысли злость вспыхнула с новой силой — злость на себя, на него, на весь этот проклятый мир.  — Челси, мне холодно, — пропищал призрак.  — Я знаю.  — И страшно. — Знаю, малышка.   Девочка смотрела на неё пустыми глазами. Сердце Челси колотилось так, что, казалось, вырвется из груди.  — Я должна заставить тебя пойти со мной, сестрёнка, — сказала маленькая Бриттани. — Но я не хочу.  Челси замерла, не понимая. Пеннивайз насторожился, его насмешливый интерес сменился холодным любопытством.  — Ты должна меня отпустить. Ты не виновата. Так сложилось.  Девочка сделала шаг и взяла Челси за руку. Её пальчики были холодными, как лёд, но прикосновение было почти настоящим. Слёзы наконец хлынули из глаз Челси.  — Я люблю тебя, сестрёнка.  — И я тебя. Я тебя очень люблю. И... я тебя отпускаю.    Улыбка на личике призрака стала мягкой, настоящей. Раны исчезли, кровь испарилась. Бриттани выглядела просто спящей, умиротворённой. И затем её фигура начала растворяться, становясь прозрачной, как дым, и рассеиваясь в тумане, словно её и не было.  Челси осталась стоять одна, тихо всхлипывая, сжав в кулаках пустое пространство, где только что была рука сестры. За её спиной стоял Пеннивайз, недвижимый, наблюдающий.  — Рано или поздно, — голос Челси прозвучал тихо, но с ледяной, неоспоримой ясностью. Она не оборачивалась. — Я убью тебя.  За её спиной раздался короткий, беззвучный смешок. Когда он заговорил, в его голосе не было ни злости, ни страха, лишь древнее, бесконечное любопытство и тень того, что почти походило на уважение.  — Я буду ждать.   Челси обернулась и пошла дальше, обходя его стороной, словно он был ядовитым растением. Пеннивайз какое-то время просто стоял, наблюдая, как её фигура растворяется в молочной пелене тумана.  Чувствовал ли он вину? Ни капли. Это понятие было для него столь же чуждым, как дыхание для камня. Девчонка была вкусной, сочной, её страх в тот миг был идеальной приправой. Он ни о чём не жалел. Жалость — это для тех, у кого есть душа. У него был только голод.  Но тут его всё нутро, каждый атом его древней, хищной сущности, содрогнулся от сигнала тревоги. Не страха — животного, прагматичного осознания угрозы.  Он медленно обернулся. Из тумана, бесшумно, как плесень на камне, возникли они. Десятки, может, сотни. Низшие демоны. Изгнанники Тодэша, отбросы мироздания. Они стояли, выстроившись полукругом, их многочисленные глаза — щели, шары, скопления светящихся точек — были прикованы к удаляющейся фигуре Челси.    В воздухе запахло ржавым железом, гниющей плотью и жадностью. Они почуяли её свет. И были готовы ринуться в погоню, разорвать её на части, чтобы урвать хоть кроху её силы.  Челси, почувствовав ледяной холод между лопаток, обернулась. И застыла, охваченная немым ужасом. Толпа чудовищ. Каждое — кошмар наяву, нарушающий самые базовые законы биологии и симметрии. Существа с лишними суставами, со ртами на боках, с кожей, покрытой движущимися язвами. Разной величины, разной формы, но объединённые одним — ненасытным, примитивным голодом.    — Беги, — прошипел Пеннивайз.  Его голос не был громким, но он прорезал воздух, как лезвие. Его глаза, обычно просто тёмные, зажглись изнутри холодным, ядовито-янтарным светом, освещая гримасу на его лице — уже не насмешливую, а хищную, сосредоточенную.  Челси не спорила. Она развернулась и помчалась, не оглядываясь, подгоняемая адреналином, который жёг её изнутри.  Перед Пеннивайзом земля вздыбилась. Из-под белого песка и гниющих корней полезли они. Не демоны — его творения. Оживлённая плоть, слепленные воедино обрывки кошмаров, которые он накопил за века. Они поднялись, неуклюжие, безобразные, с мертвенной кожей и пустыми глазницами, в которых горел тот же янтарный огонёк, что и в его глазах.  Армия зомби, подчинённая его воле. Скучающая гримаса вернулась на его лицо.  Янтарный свет в глазах его «армии» вспыхнул ярче. И они ринулись вперёд, навстречу орде изгоев, сшибаясь с ними в немом, яростном столкновении.  Началась бойня без правил, клубок когтей, щупалец и летящих клочьев плоти. Но часть демонов, проворнее и голоднее, просочилась сквозь строй и устремилась вслед за Челси.  Девушка бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни. Внезапно что-то тяжёлое и липкое сбило её с ног. Она врезалась в ствол дерева, и мир на миг погрузился в боль и звёзды перед глазами. Опять, — мелькнула в голове отчаянная мысль. Опять падать, опять биться. Всё тело — один синяк.  Она поднялась, хватаясь за дерево. И увидела его. Существо, парящее в воздухе. Оно имело грубую, карикатурную форму человека в истлевшем смокинге. Голова — лысая, серо-зелёная, как заплесневелый фрукт. Лицо было гладким, за исключением широкой, застывшей улыбки, прорезавшей его от уха до уха. Чёрные, бездонные глаза смотрели на неё.  Оно устремилось вниз. Челси, действуя на чистом инстинкте, схватила первую попавшуюся под руку толстую ветку и швырнула в него, как копьё. Существо даже не дрогнуло, ветка прошла навылет, не оставив следа.  Челси рванула в сторону, но её догнали. Не оно. Холодные, костлявые пальцы впились в её волосы и дёрнули с такой силой, что ей показалось, скальп сойдёт с черепа. Она вскрикнула.  Безликая демонесса, та самая, что парила над землёй, швырнула её на землю. Воздух вырвался из лёгких. Прежде чем Челси смогла пошевелиться, та уже нависла над ней, её уродливая гримаса была в сантиметре от лица.  И затем — боль. Острая, жгучая, невыносимая боль в шее. Холодные, острые как бритва зубы вонзились в плоть чуть ниже уха, в область сонной артерии.  Крик Челси, полный боли и ужаса, разорвал тишину леса, отдаваясь эхом среди деревьев. Демонесса оторвалась, её безликая маска была заляпана алым. Она приготовилась для нового укуса, более глубокого, смертельного... Но её вдруг отшвырнуло в сторону с силой пушечного ядра. Что-то огромное, покрытое жёсткой чёрной щетиной, промелькнуло в воздухе. Клешня. Над Челси вознёсся Пеннивайз. Но уже не клоун. Его нижняя половина тела преобразилась в массивное, пульсирующее туловище паука-скорпиона высотой в пять-шесть метров. Верхняя — осталась его собственной, в ярком костюме, но теперь искажённая яростью.  Его лицо было перекошено не усмешкой, а звериным оскалом. Он ревел — нечеловеческим, многослойным рёвом, от которого дрожала земля. Его клешни и хелицеры работали, как гильотины, отшвыривая, разрывая, размазывая по земле демонов, осмелившихся приблизиться.  Челси, держась за шею, чувствуя, как тёплая кровь сочится сквозь пальцы, поднялась. Голова кружилась, в ушах звенело. Она увидела выход — ту самую трещину, источающую лиловый свет. Но она... сжималась. Края разлома медленно, неумолимо ползли навстречу друг другу.  — Нет! — её голос был хриплым от боли. — Нет! Нет! НЕТ! НЕЕЕЕТ!    Она поползла, потом встала и побежала, спотыкаясь, к ускользающему спасению. Расстояние казалось бесконечным. Щель была уже тоньше её тела. Отчаяние сковало лёгкие. И тогда что-то схватило её. Не демон. Что-то большое, твёрдое и... знакомое. Она ощутила толчок, полёт, и мир превратился в калейдоскоп неба, песка и боли.    Они с Пеннивайзом, снова в его клоунской форме, кубарем катились вниз по ослепительно белому, горячему песку дюны. За их спиной, с глухим, финальным щелчком, трещина в Лесу Ушедших закрылась навсегда, отрезав вой, вонь и ужас. Они лежали, отдышаться. Над ними сияло странное, малиновое солнце в бирюзовом небе. А в горле у Челси стоял солёный привкус крови и невероятного, почти неприличного облегчения.   Она с трудом приподнялась на локтях. Каждая мышца протестовала, тело было одной сплошной ноющей ссадиной. Особенно горела шея — там, где вонзились ледяные зубы.  Пеннивайз уже стоял на ногах, отряхивая невидимую пыль с безупречного рукава. На нём не было ни царапины, ни пятнышка, будто только что вынырнул из цирковой гримёрки, а не из адской мясорубки.    — Что... что со мной будет? — хрипло выдохнула Челси, голос её был слабым от потери крови и шока.  Пеннивайз сначала не понял, лишь вопросительно выгнул бровь, изучая её с видом учёного, рассматривающего интересный, но слегка повреждённый экземпляр. Затем его взгляд скользнул к её шее, к тёмному, влажному пятну на белой ткани и сочащейся из-под пальцев струйке алого. Он медленно присел перед ней на корточки, балансируя на каблуках.  — Ничего эдакого, — ответил он, и в его голосе не было ни капли утешения, лишь констатация факта. — Хотела глотнуть твоей жизненной силы. Плохо прожевала.  — Я... перевяжу, — пробормотала Челси, пытаясь собраться с мыслями.    Она попыталась оторвать край платья, чтобы сделать повязку. Взгляд её блуждал по странному пейзажу: бескрайние барханы ослепительно-белого песка, уходящие ввысь на двадцать метров, и океан цвета расплавленного лазурита, накатывающий на берег под малиновым небом. Сюрреалистично, красиво и совершенно безжалостно.    Пеннивайз внезапно схватил её за запястье, остановив порывистое движение. Его хватка была холодной и твёрдой. Прежде чем она успела что-то понять, он наклонился. Не для укуса. Его губы, на удивление мягкие и тёплые, прижались к её окровавленной шее.  Челси застыла. Ледяной ужас сковал её. Вот и всё. Сейчас он добьёт. Сейчас он... Но боли не последовало. Было лишь странное, влажное тепло, мягкое движение его языка, счищающего кровь с её кожи. Он не кусал. Он... зализывал рану.  И от этого прикосновения по её позвоночнику побежала предательская, невыносимая волна эйфории, смешанная с глубочайшим отвращением к самой себе. Тело откликалось на близость, на интимность жеста, в то время как разум кричал, пытаясь вырваться, оттолкнуть это чудовище.  Пеннивайз прижался к ней ближе, его дыхание обжигало кожу. Впервые за всю свою бесконечную жизнь он чувствовал не просто вкус страха — он чувствовал его букет. Горьковатая нота её ужаса, пряная сладость замешательства, и под всем этим — тёплый, медвяный, невероятно насыщенный вкус её крови. Он не просто терпел его сейчас — он хотел его. Ему хотелось больше. Гораздо больше.  Но какая-то другая, ещё не изведанная часть его сущности удерживала от того, чтобы вонзить зубы и поглотить этот источник целиком.  Челси, дрожа, открыла глаза. И увидела не клоуна. Перед ней был человек. Высокий, темноволосый, с пронзительными зелёными глазами, в которых всё ещё плескались отголоски безумных огней. Его губы были испачканы её кровью, что делало его образ одновременно шокирующим и пугающе притягательным.  Она осторожно, почти не веря себе, дотронулась до шеи. Кожица под пальцами была целой, гладкой, лишь слегка влажной. Ни раны, ни крови.  — Как...?  — Мы с тобой... из одной глины — прошептал он, и его человеческий голос звучал непривычно низко и бархатисто. — Я могу порвать. Значит, могу и зашить. Только не благодари. Это просто... гигиена. Не хочу, чтобы мой десерт испортился раньше времени.   Их лица были так близко, что она чувствовала его дыхание, смешанное с запахом её же крови и чего-то древнего, пыльного. Разум Челси, отравленный страхом и этой странной, физиологической реакцией, начал отключаться.  Она потянулась к нему. Не для того, чтобы оттолкнуть. Её взгляд прилип к его окровавленным губам. Она хотела... проверить. Ощутить. Понять этот вкус на себе. Пеннивайз резко отклонил голову назад, разорвав опасную близость. На его человеческом лице отразилось чистейшее, неподдельное непонимание.  Он смотрел на неё так, будто она внезапно начала говорить на древнем, забытом языке.  От неё не исходило страха. Вместо этого в воздухе витал густой, тёплый, абсолютно человеческий запах возбуждения. Это чувство — это желание, направленное на него — было для него чужим, новым, необъяснимым. Оно не утоляло голод. Оно... смущало. И это смущение было куда страннее любого ужаса, который он когда-либо вызывал.   Но девушка не остановилась. Одурманенная смесью боли, адреналина и этой невыносимой, запретной близости, она снова потянулась к нему. На этот раз Пеннивайз не отстранился. В его зелёных глазах, всё ещё отливающих глубинной янтарной искоркой, вспыхнуло острое, ненасытное любопытство.  А что будет, если дать волю этому маленькому, повреждённому солнышку? — пронеслось в его древнем сознании.  Её губы, дрожащие и неуверенные, коснулись его нижней губы. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. И в Челси взорвалась вселенная. Это был не просто жар — это был внутренний пожар, сжигающий остатки страха и разума.  Знакомое, опьяняющее тепло хлынуло из самого центра её существа, разливаясь по венам жидким золотом, покалывая кожу миллионами иголок. Тот же дикий, безумный ток, что и в их первый поцелуй, только теперь сильнее, чище, без примеси ненависти. Только чистая, животная тяга. Пеннивайз почувствовал это. Он почувствовал, как её свет, её энергия — та самая, что всегда обжигала его, как антисептик, — вдруг изменила свой вкус. Она не обжигала теперь. Она питала. С каждым мгновением этого нелепого, человеческого контакта в его собственную, вечно пустующую бездну капало что-то тёплое, яркое и невероятно сладкое. Это было... восхитительно. И абсолютно ново.  Он перехватил инициативу с внезапной, хищной стремительностью. Его губы захватили её, уже не мягко, а властно, требуя, исследуя, впитывая. Это был не поцелуй в человеческом понимании. Это была проверка на прочность, попытка понять этот новый источник пищи через призму странной человеческой физики.  Челси ответила с той же яростью. Её руки обвили его шею, пальцы вцепились в тёмные волосы, прижимая его к себе так, будто хотела стереть всякую дистанцию, всякую разделяющую их пропасть. Её тело прильнуло к его телу, и она чувствовала под тонкой тканью платья не человеческую мышечную структуру, а нечто более плотное, текучее, пульсирующее нездешней силой.  Его руки скользнули по её спине, и прикосновение его пальцев сквозь ткань было одновременно ледяным и обжигающим. Он чувствовал каждый её позвонок, каждый вздох, каждую дрожь. И это было... информативно. Увлекательно.  Затем он двинулся — резко, плавно, с нечеловеческой грацией. Он перевернул её, уложив на ослепительно белый, ещё тёплый от малинового солнца песок, и навис над ней, не прерывая поцелуя. Его тень накрыла её, но не как угроза, а как кокон, отсекающий странный мир с его цветными небесами, оставляя только песок под спиной, жар в жилах и его губы на её губах.  В этом движении не было человеческой нежности. Была древняя, первобытная уверенность хищника, завладевшего своей... чем? Добычей? Игрушкой? Или чем-то, что он ещё только начинал для себя обозначать.  Он целовал её, и в этом поцелуе не было любви. Был голод нового рода. Было опьянение от открытия. И было безумное, всепоглощающее любопытство — а что будет дальше? Песок под её спиной был мягким и тёплым, как кожа гигантского зверя. Малиновый свет неба окрашивал его тело в багровые тона, делая каждую линию, каждый изгиб таинственным и запретным.  Его губы всё ещё были на её губах, но поцелуй изменился. Исчезла ярость, уступив место медленному, исследовательскому движению. Он не дышал, как человек — между их губами не было обмена воздухом, лишь обмен чем-то более глубоким, энергетическим.  Челси задыхалась, но не от нехватки воздуха — от переизбытка ощущений. Он был тяжелым, но вес его не давил — он был… утверждающим. Его руки, скользящие по её бокам, изучали каждую реберную дугу, каждый подъём бедра с методичной, почти клинической точностью. Он оторвался от её губ, и его глаза, зеленые в этом облике, но с безумными искорками на дне, смотрели на неё, как на сложный механизм, который нужно разобрать, чтобы понять. — Ты… горишь изнутри, — прошептал он, и его голос звучал отстранённо, как голос учёного, констатирующего факт.  Его палец с холодным ногтем провёл по линии её ключицы к тонкой бретельке платья. — Как устроен этот пожар?  Он не дёрнул, не порвал ткань. Он лишь коснулся её, и тонкая материя растворилась под его прикосновением, как дым, не оставив ничего, кроме её обнажённой кожи под малиновым небом. Челси вздрогнула, но не от стыда — от шока этого беззвучного уничтожения.  Её тело обнажилось перед ним, и в его взгляде не было похоти, а лишь бесконечное, ненасытное любопытство. Его рука опустилась на её грудь. Не для ласки. Для… измерения. Он ощупывал форму, вес, чувствовал, как её сердце бьётся прямо под его ладонью с бешеной частотой. Его собственное «сердце», если оно у него было, оставалось невозмутимо спокойным.  — Оно бьётся так быстро, — заметил он. — Почему? Это страх? Или… что-то ещё?    Челси не могла ответить. Она могла только смотреть на него, охваченная бурей, которую не могла назвать. Он наклонился, и его губы коснулись её кожи не там, где она ожидала. Не на губах, не на шее. На внутренней стороне её запястья, где пульсировала жилка. Он провёл языком по этому месту, и Челси выгнулась, тихо вскрикнув. Это было не больно. Это было так интимно, так чудовищно лично, что граница между ужасом и наслаждением исчезла. Он двигался дальше, следуя карте её тела, как первопроходец в неизвестной стране. Его поцелуи, его прикосновения были лишены человеческой страсти — они были воплощённым вопросом. Каждое касание было попыткой понять: А что здесь? Что происходит, когда я делаю так? Он провёл губами от её груди вверх, по пути, отмеченному пульсацией вен и тенью её ключиц. Его движение было медленным, намеренным — не лаской, а исследованием топографии её реакции.  Когда его губы коснулись ямочки у основания шеи, Челси выгнулась, как тетива лука, её тело напряглось в немой, прекрасной дуге. В её тихом стоне не было ничего человеческого — это был звук стихии, откликающейся на прикосновение.  В одно мгновение, без жеста, без усилия, его одежда — иллюзия, маска, всё, что скрывало его истинную форму в этом человеческом подобии — исчезла. Под ней не было другого тела, подобного её. Была лишь плотная, тёмная, текучая субстанция, облекающая бесконечность, принимающая для неё форму мышц и кожи, но лишённая их тепла. Его рука, твёрдая и уверенная, раздвинула её ножки.  Челси смутилась, её щёки вспыхнули огнём, резко контрастируя с ледяной бледностью его близости. Он припал к её плечу, к тому самому месту, где когда-то уже оставил метку владения. Его зубы — уже не человеческие, а острые, как иглы древнего хищника — слегка впились в кожу.  Боль, острая и сладкая, вырвала у неё короткий, перехваченный крик. Затем его губы прильнули к крошечным ранкам, и он стал слизывать выступившие капли её крови. Вкус был медвяным, с горьковатым послевкусием её силы.  Он поднялся по её шее, оставляя за собой влажный, горячий след, и вновь нашёл её губы. Его поцелуй теперь был солоноватым от её же крови — акт каннибалистической интимности, от которого у неё перехватило дыхание.  И в этот миг, когда их рты были слиты в кровавом симбиозе, он вошёл в неё. Резко. Глубоко. Без предупреждения, без попытки смягчить вторжение. Боль вспыхнула в Челси ослепительной, белой вспышкой.  Это было не просто сопротивление плоти — это было ощущение, будто её саму, её душу, распарывают по швам. Слёзы, горячие и горькие, хлынули из её закрытых глаз, смешиваясь с кровью на их губах. Он почувствовал это — её внутреннее сопротивление, хрупкий барьер, который он только что уничтожил. И понял. Память, не его, а украденная из тысяч человеческих сознаний, подсказала: он первый. Она девственна.  Мысль о том, что он причиняет ей эту специфическую, уязвляющую боль, не вызвала в нём ничего, похожего на жалость. Напротив. Это осознание разожгло в нём новый, странный огонь. Это была не просто физическая близость — это было присвоение. Он был первым, кто вошёл в эту святыню. Он осквернял её самым сокровенным образом. Это было могущественнее, чем просто съесть её. Он пожирал её невинность, и вкус её боли в этот миг был самым изысканным десертом.    Он снова прильнул к её губам, но теперь его движения изменились. Исчезла резкость. Появилось что-то, отдалённо напоминающее ритм. Он начал двигаться, и это уже не было просто вторжением. Это стало исследованием нового вида — исследованием её отклика на эту специфическую форму насилия-ласки.  Его движения стали глубже, но уже не рвали, а заполняли, изучали каждую складку, каждый содрогающийся мускул внутри неё. Челси, сквозь пелену слёз и остаточную жгучую боль, начала ощущать нечто иное.  Её тело, предательское и живое, начало приспосабливаться, подстраиваться под него. Она обвила его бёдра ногами, инстинктивно пытаясь принять его глубже, расслабиться.  Она потянулась к нему, и её губы, дрожащие и неуверенные, коснулись его щеки, скользнули к мочке уха, к напряжённой линии челюсти. Пеннивайз замер на мгновение, внутри неё. Её поцелуи… они были другим языком. Они не питали его голод. Они… щекотали. Они вызывали странный, тихий резонанс в той части его сущности, что была заточена в эту человеческую форму. Ему понравилось.    Ему захотелось, чтобы это не прекращалось. Чтобы эти мелкие, жаркие прикосновения её губ продолжались, пока он совершал этот примитивный, но внезапно захватывающий акт.  Он возобновил движение, наращивая темп, уже не как исследователь, а как существо, нашедшее новый, увлекательный ритуал. Боль в Челси отступила, уступив место чему-то плотному, горячему, нарастающему. Волны странного, почти невыносимого удовольствия начали раскатываться от самого её центра, затмевая всё остальное. Она застонала, и этот стон уже не был от боли. Пеннивайз, подхваченный её откликом, приподнял её хрупкое тело с песка, удерживая на весу одной рукой, обхватившей её спину.  Он присел, и теперь она сидела у него на коленях, а он, не прерывая движения, глубже вошёл в неё. Её руки вцепились в его плечи, ноги плотнее обвили его талию. Он наклонился и снова захватил её рот, но теперь его поцелуй был не исследованием. Он был требованием. Его язык вторгся в её рот, повторяя ритм их соединённых тел, и это было так же интимно, так же всепоглощающе. Челси кричала. Кричала в его рот, в малиновое небо, в белый песок. Её сознание уплывало, захлёстываемое приливами телесного экстаза, который она не могла контролировать и даже понять. Она хотела только одного — чтобы это не кончалось. Чтобы он продолжал, жёстче, глубже, безжалостнее.    Он дал ей то, что она хотела. Его движения стали мощнее, почти яростными. Каждый толчок забирал её всё дальше от берега реальности. Она сжимала его в объятиях, впивалась пальцами в его спину, в его волосы, прижимаясь так близко, как только могла, будто пытаясь вобрать в себя самую суть этого древнего, безумного существа через эту дикую, первобытную связь. Они были не любовниками. Они были катализатором и реакцией, тьмой, поглощающей свет, и светом, отчаянно пытающимся заполнить бездну.  На этом странном берегу, под чужим небом, они нашли новую форму древнего голода — голода не по плоти, а по самому акту слияния и разрушения, который на миг стёр границу между тем, кто убил, и тем, кто должен был ненавидеть. Затем он оторвался от неё — не как любовник, а как хищник, меняющий хватку. Его руки перевернули её с нечеловеческой лёгкостью, уложив животом вниз на ослепительно белый, теперь уже тёплый от их тел песок.  Он прижал её спину к своей груди, и его зубы — уже не притворяющиеся человеческими — впились в изгиб её плеча. Не глубоко, но достаточно, чтобы прочертить новые властные линии боли-наслаждения.  Он вошёл в неё сзади, и это было иным — более глубоким, более безжалостным, стирающим последние границы. Челси выгнулась, как загнанный зверь, её бёдра инстинктивно приподнялись навстречу ему. Пальцы впились в песок, сжимая его, как якорь в шторме.  Он не ослаблял хватки зубами, слизывая солёную кровь и пот с её кожи, его губы скользили по её шее, а дыхание — холодное и прерывистое — обжигало её ухо. От этого шепота-рычания прямо в слуховой проход её сознание поплыло. Стоны, хриплые и неконтролируемые, вырывались из её горла, превращаясь в сплошной, животный храп страсти.  Она была на краю. На лезвии, где боль и удовольствие становились одним целым, и оно готово было разрезать её пополам. Он двигался жёстко, ритмично, вталкивая её в песок с каждым толчком.  Затем он снова впился зубами — на этот раз в прядь её волос у виска — и откинул её голову назад, заставляя спину выгнуться ещё сильнее. И снова перевернул, как куклу, лицом к себе. Его глаза требовали этого — чтобы она видела его.  Видела, что происходит. Видела, в чьих руках она сейчас полностью. И она смотрела. Сквозь пелену удовольствия, сквозь туман в голове, она видела его лицо — искажённое не человеческой страстью, а чем-то древним и диким. Его глаза светились теперь чистым, ядовито-янтарным пламенем Мёртвых Огней, в них не было ничего человеческого, только всепоглощающий интерес и новый, жадный восторг.    Она потянулась к нему, слабая, дрожащая. Её губы коснулись его окровавленного рта, его щеки, солевой вкус его кожи смешался с её собственными слезами. И это — эти крошечные, жаркие прикосновения — подожгло его окончательно. Его движения стали яростными, почти разрушительными.  Его дыхание превратилось в низкий, непрерывный звериный рык, исходящий из самой глубины той бездны, что он называл своей сущностью.  И тогда это нахлынуло на Челси. Не волна — цунами. Белая, ослепительная молния, ударившая из самого её центра и разорвавшая на части всё, что она когда-либо знала о себе. Она закричала — не своим голосом, а голосом самой стихии, голосом рождения и уничтожения.  Её тело затряслось в мощных, неконтролируемых конвульсиях в его железных объятиях. Всё внутри неё пульсировало, горело, взрывалось миллиардами искр. Она прижалась к нему в последнем, отчаянном движении, и чувство всепоглощающего, невозможного облегчения и блаженства накрыло её с головой, унося в небытие.    Она обмякла в его руках, без сил, вся в песке, поте и их смешанных соках. Её грудь тяжело вздымалась, глаза были закрыты, губы полуоткрыты в немом выдохе. Пеннивайз замер. Его движения прекратились. Он держал её, эту хрупкую, разбитую оболочку, из которой только что выплеснулась такая невероятная энергия. Он чувствовал это. Чувствовал, как её свет, её сущность, сконцентрировалась и вырвалась в момент кульминации, омыв его своей чистейшей, огненной силой. Это было сытнее, чем любой страх. Это было… откровение.  Он наклонился к её уху, его губы почти коснулись раковины. Его голос, когда он заговорил, был тихим, полным беззвучного изумления и нового, жадного понимания.   — Так вот что такое оргазм, — прошептал он.  Не ей. Констатация для самого себя. Открытие новой вселенной, где боль и страх были лишь ингредиентами для приготовления куда более изысканного, сложного и могущественного блюда. И он только что откусил первый, восхитительный кусок.