Вислые тенёта

Мэйбл мертвецки устала. Она бредёт из Учёбы, едва понимая свой следующий шаг, и в стены ПирамиДома падает, как в объятия. Серый мир перед взором тошнотен до потери сознания, но, стоит закрыть глаза, воспалённая память гноится конспектами, путаными и непонятными фразами, варёно-рыбьими мордами учителей. О, Мэйбл ненавидит жизнь. Город говорит, прошло только три месяца, а она ему ничуть не верит. Хотя, стоит ей прислушаться к собственным ощущениям, врать будет зеркало: Мэйбл уже не девочка, какой была в начале лета, она – не меньше чем тридцатилетняя тётка, затраханная Учёбой по горло. За месяцы, за годы у неё не бывает связной мысли, даже драгоценные выходные она проводит с подругами, веселясь бессознательно. Она почти мертва, она хуже, чем труп – она зомби, зом-би, единственным взглядом она научилась говорить «Пристрели меня», она умоляла бы Билла позволить ей тащить плуг на пахоте вместо мерина, работать шлюхой в любом порту мира, только не это, только не Учёба. Билл понимает. Кажется, понимает вообще всё в этом мире. Он теперь совсем другой, похож на доктора в школе, который всегда слушал внимательно и прижигал раны перекисью, зато потом вёл домой и утешал смешными рассказами. Он сидит в своём ПиКабинете на самой вершине ПирамиДома, иногда уходит гулять или по лесу, или куда-то сквозь Двери. Он пару раз брал её с собой, но она слова сказать не могла и на ходу засыпала, а просыпалась у себя в комнате, укрытая пледом. Билл ехидный, насмешки его больно ранили – пока она не отупела в Учёбе, и, если раньше она часами могла пугать подруг рассказами о том, какой он жестокий, то сейчас, в дремотном безразличии рассудка, поняла, что он просто вне норм морали, и это намного проще, чем всё, что она думала раньше. В ПирамиДоме всегда музыка, что-то из органа и флейт, и больших скрипок – Билл сказал, их зовут альт. Мелодии глубокие, сильные, но тихие – раньше Мэйбл не понимала такие, а теперь слушать не может то, что раньше любила. ПаруРаз и прочие популярные группы стали для неё невыносимой попсой, которая добьёт измордованный Учёбой мозг и останется плесенью мигрени на черепе. Музыка Билла её успокаивает, помогает заснуть или прояснить мысли хоть сколько-то, и ещё за годы в ПирамиДоме она вот что заметила: найти Дверь в ПиКабинет можно только по музыке, она каждый раз в новом месте, прячется на виду, выдавая себя то за портал в космос, то за кладовку. Мэйбл научилась плыть по мелодии, угадывая, откуда должна прийти нота, что вот-вот прозвучит, подруги не поняли – но она не расстроилась. - Спасть, - бормочет она, умоляя себя не свалиться на месте, доволочь тело из озноба и сидячкосудорог до своей комнаты, надеясь, что Кэнди и Грэнда не затеяли там чего-то шумного. – Спать и упасть, упасть и спать, спать… Спастись хоть ненадолго, пока не придёт новый день, пока не придётся вырываться из забвения как Нео из кокона, пока не настанет время Учёбы. Мэйбл помнит об этом, должна забыть хоть на пару часов, чтобы взять от отдыха всё, что сможет, только вот пустоту внутри не заткнуть, ничем не изжить этот гибельный страх, ужас перед неизбежным и нужным, на что она идёт добровольно и проклинает себя каждый миг. - …Ха Соён такой милашка, я не могу! – щебечет Кэнди, её звонкий голосок режет Мэйбл по вискам, а добивает – бас Грэнды, вторящей: - Так бы и тискала его до смертиии! Мэйбл делает вдох. Сжимает ручку двери и замирает, привалившись лбом к тёплому дереву. Она так мечтала жить вместе с подругами, целый год сходила с ума от тоски по ним – а теперь собирается с силами, чтобы не сорваться на них, едва только войдёт. Билл говорил: «Ты теперь большая девочка, Мэй-Мэй», и он прав. Он, кажется, прав насчёт вообще всего в этом мире. Мэйбл кусает изожранные в мясо губы, повторяет считалочку в голове и открывает дверь собственной комнаты с безмолвным проклятием в горле. - Привет, подружки! Она теперь большая девочка. - ХЭЭЭЭЭЙ! – орёт Грэнда, и стёкла в запертых окнах дрожат, резонируют со стенками черепа Мэйбл, которая едва не теряет сознание от этого вопля. А ведь сколько раз она говорила, что ей дурно от духоты, что перегруженный мозг нужно проветрить, и спать легче в стуже – нет, в комнате жарко донельзя, ещё и пасёт чем-то – наверняка снова жгли благовония. Она знает, как ценна дружба, как важно здоровье тех, кто дорог сердцу, и как его важно беречь. - Мээээйбл! – пищит Кэнди, скатываясь с кровати и подлетая к ней, стискивая её в объятиях. На брюнетке только чулочки и трусики синего кружева, её острая грудь нага, соски вызывающе торчат, и Мэйбл чувствует их сквозь рубашку. Они здесь, похоже, играли на раздевание и забыли одеться: девушка замечает поплывшим взором, что по полу раскиданы карты вперемежку с обёртками от леденцов. Она прежде так боялась обидеть, задеть ненароком пусть даже прохожего незнакомца, не говоря уж о близких. Просить их прибраться к приходу её бесполезно: они всегда забывают. Мэйбл могла бы им приказать – но она ни за что не хочет этого делать. По бицепсам Грэнды, по ножкам Кэнди в милых чулочках – от плеч и бёдер до пальцев – татуировки, полосы, обручи и точки, узоры вокруг треугольников. Их сделал Билл, и, стоит девчонкам захотеть – линии светом нальются, а мышцы – силой невероятной, стоит захотеть Мэйбл – они выполнят всё, что она скажет. Теперь Мэйбл большая девочка, а большие девочки должны быть благоразумными и хорошо себя знать. - Ты с нами поиграешь? – просит брюнетка, взвизгивая Мэйбл на ухо, когда налетевшая Грэнда сгребает обеих в охапку и кружит по комнате. Мэйбл вот-вот вырвет, но она уже не помнит, когда и что ела, она зажимает губы ладонью и, изо всех сил сдерживая желудочный спазм, хлопает Грэнду по шее. Та, останавливаясь, заваливается на кровать, Мэйбл видит: постель начисто сбита, повсюду крошки и фантики, а на подушке – подсохшее озеро газировки. Раньше она сама приняла бы в этом участие, но сейчас, к вящему ужасу своему, даже вспомнить те времена не берётся. Она смертельно хочет уснуть в своей тёмной комнате, вдыхая лесную прохладу, уснуть на свежем белье под тяжёлым шерстяным одеялом, уснуть в тишине и не просыпаться лет двести. Она благоразумная, и потому говорит вежливо: - Кэнди, Грэнда, я очень вам рада. Но я устала, можно я посплю пару часиков? Она хорошо себя знает, и понимает прекрасно: если они сейчас же не свалят, она нахер убьёт их. У Мэйбл нет сил корить себя за эти мысли, даже, кажется, волноваться за брата. Весь мир для неё сплылся, смешался, и ослепшим от учебников взором она делит его на Учёбу, на сон и на муть между ними, и всё, чего она сейчас хочет – выдворить из комнаты всё лишнее, подготовить постель и уснуть. Уснуть без мигрени и зуда, без спазмов в измученном теле. Уснуть и видеть свободные сны.

***

Он высок, широкоплеч и всё-таки гибок, как пума. Жёлтые волосы назад, в чёлке на пол-лица чёрная прядь. Куда бы он ни повернулся, уйти от взгляда его невозможно, и, увидь она его глазницу пустой, а единственный глаз парящим на потолке, она бы ничуть не удивилась. - Как дела в жаровенке? Голос у него – точь-в-точь звонкие волны Адриатики за миг до девятибалльного шторма. Дал отмашку – значит, можно утрудить слух Его Апокалипсичества делами мирскими. Она поправляет очки, пробегается взором по плану отчёта (машинально, разумеется, ведь помнит его наизусть). Делает вдох и начинает: - Глифул прислал с новой партией уведомление о том, что выходит один из его людей, стандартный запрос на перераспределение в фирму… Он слушает, сидя вполоборота, щуря глаз то на неё, то на пламя в камине. Лицо у него, разумеется, треугольное, подбородок остёр и широки скулы, но смотреть на него долго нельзя, ведь тогда рассудок ржавеет, мысли – мазутные пятна, и вот уже кажется, будто с ресниц его – костьми обугленными – падают и пропадают упущенные вероятности. Пасифика закрывает глаза, сбрасывает морок и вновь на него смотрит – о, она научилась взнуздывать рассудок за мгновение, делая вид, что моргает. Каждый её вздох рядом с ним – шаг по грани между безумием и помешательством. - …полиция не сообщает о правонарушениях уже двенадцатый день, с госпитализации Ленивой Сьюзан с растяжением ноги в ночное время. Люди успокоились, график работ нормализовался, выплаты служащим не задерживаются, общего недовольства нет. Однако… В первые недели она отчитывалась мертвенно ровным голосом, и он экстравагантно напомнил, что может убить её в любую минуту, а более веский повод для веселья трудно придумать. С тех пор она не посмела об этом забыть, и самые сухие отчёты читает как хорошую шутку. - …я учуяла опиум для народа. Он ценит юмор, и на эту колкость даже чуть усмехается. О, никто не умеет так льстить, как Пасифика. Она только что поддела и себя, и его самолюбие: в ту же первую неделю он обратил её мать в белку, способную только точить зубками карандаши и носиком дёргать. - Сансара берёт разгон, ещё не поздно поставить в неё треугольные спицы. Он качает тонкой лодыжкой в штиблете, щурится на огонь. Думает, стоит ли новая игрушка внимания его Непревзкошмарества. Свет очень тёплый, такой, каким в фильмах кормят мечты, но ему, кажется, не хватает чего-то. Пасифика кусает себе щёку до крови – не сходи с ума, дурочка, у него есть всё, чего он желает, ещё раньше, чем он поймёт это! - Колесо… - урчит он, точь-в-точь барханный хищник в полудневной дремоте, - а что его ось? И вся эта сцена – кромешное издевательство над нормальностью, ведь вот и гостиная, стены в коврах, безделушки на полке, искры шепчут что-то уютное. - Местный, одиночка. Однако сырьё из леса. Только в ушастом кресле сидит Катаклизм, чудеса сквозят из-под века его. - Надо же. Расплывается в треске жёлтое око. Демон доволен, и маслится взор, направленный в пустоту. Впрочем, как знать? Может, сквозь стены ПирамиДома он видит Мэйбл, или звёздным небом любуется? - Мелочи прояснить, но в остальном сходится. Главный очаг - … - …”ROGAT”, certe. Кивает, с хитрой улыбкой кивает Пасифика Норвест. С трёх лет все вторники своей жизни она бегала от драмкружка до учебников латыни, сейчас это спасает ей жизнь. - Vero, - отвечает она, вспоминая, скольких друзей могла бы иметь, не выучи древний язык. Пасифика расплатилась за своё совершенство, как платит ломоть мрамора, отсечный от жилы: удары долотом отсекают плоть и пот скульптора солон, а родные горы потеряны навсегда – толку, что вокруг восхищённые взоры? - Что ж, Нортвест, - Билл глубоко вдыхает, на его лице кунья усмешка. – Если беду нельзя предотвратить… Даже сейчас, глаза в глаз с Апокалипсисом, Пасифика не может забыть о том, что нет никого, кто стал бы за неё волноваться. Ей смешно: причина того, что у неё никого нет, кроется в цели с этим справляться. - …её нужно возглавить. А Билл, похоже, сделал ставки, сколько ещё протянет она под грузом этого одиночества. Он сейчас дал ей приказ, не сказав конкретного слова, ей не с кем его обсудить и некому выплакаться, Город боится её, ненавидят повстанцы, её родители в состоянии худшем, чем смерть, её возлюбленный считает её за предателя – втрое злей, чем врага. - Да будет Ваше господство, - кланяется она. Но Пасифика Нортвест носит в себе стальной стержень по имени воля, она с детства училась казаться выгодно слабой, и, раз сама себя провести сумела, то провидца душ – легче лёгкого. - Ныне отпущаеши, - мурлычет Билл, в голове его что-то неведомое и задорное. Он сломал Пасифику, это факт. Нортвест в любом господстве выстроит свою выгоду - тоже факт. А их сочетание это игра, в которой будет бешено и забавно, потому что с прошлого раза он тоже немножко сломался. И перестал недооценивать людей.

***

Уже сумерки, и, если забыть о голубом куполе, о ПирамиДоме над Гравити Фолз, можно представить, что ночь будет светлой. Стэн немного скучает по ночи, по прежней ночи, полной фонарным светом и побродягами, по особым оттенкам неоновых реклам, по неверным теням в переулках. Он смотрит на барометр, на золотые часы из кармана, сверяет с напольными в зале – чистый дуб, резьба, позолота! – и хмыкает. До кромешной тьмы двадцать минут, значит, через полчаса заявится Сыч. Если, разумеется, ничего не пошло под откос: тогда придётся говорить с Грифом, прыщавым и желчным, и, кажется, немного безумным, всё больше день ото дня. - Кто мы, - говорит Стэнли, прикуривая гаванскую сигару из ящичка с треугольной печатью таможни. – Кем мы становимся. Он, как настоящий шарлатан, успел приспособиться быстрей остальных, а за счёт общего прошлого с Биллом – конечно, столько недель квартировать демона у себя в голове и не помнить об этом! – смог выболтать себе условия едва ли не лучше всех в городе. Теперь у него есть собственный бар в центре, и прачечная через дом, и «Обед толстушки» в соседнем квартале, и шикарная квартира на весь второй этаж, и полка ломится от лучшего алкоголя на свете. - Эй, здоровяк, - он выходит из-за стойки, по пути задвигает пару стульев. Тамбри уже ушла, всё прибрано и нет липких пятен, даже пепельницы чисты так, что из них есть можно. – Пора по домам! За дальним столиком заснул байкер, у него по рукам-окорокам гусиная кожа: да, снаружи не жарко, а он сел у окна. Каждый вечер приходит, бедняга, с друзьями гогочет и всегда остаётся один: не может простить себе, что за барьер не ушёл, с повстанцами от Охотника не бегает и не забивает тварей на ужин. Бесполезно всё это, думает Стэн, ничего эта ребятня Биллу не сделает. - Мрыыыррр, - отмахивается байкер, спьяну чуть не ломая хозяину очки. И Стэн даже не знает, откуда такая уверенность: оттого, что Билл изменился, или оттого, что в Хижине нет внучат? Мэй-Мэй забегает, мертвеет раз к разу, но говорит, что в порядке – а у Стэна даже времени не хватает схватить её и поговорить, потому что ей всегда надо спешить. Диппер валяется в коме, врачи говорят, что она не опасна, Нортвест следит за ним неустанно, и Стэнли горько усмехается. Как ни жутко, он сейчас чуть не сказал, что пареньку лучше в бессозналке под присмотром красотки-блондинки валяться, чем открыть глаза и увидеть, что вокруг приключилось. - Вставай, вставай! – рычит Стэн, расталкивая молодца изо всех сил. Тот не подаёт признаков активности, ни мышечной, ни мозговой. – Верзила!! Золотые часы говорят, что осталось десять минут. Напольные – всё ещё двадцать. - Тьфу ты, - ругается Стэнли, сходив к машине для льда. После пары кубиков за шиворот байкер резко просыпается, и, не будь в летописи Стэна пары боксёрских страниц, ему бы точно досталось. - Ночь, здоровяк! Ночь! – он хлопает молодца по щекам и чудом выпинывает за порог, зная, что дальше верзила дойдёт – автопилот, спровоцированный ужасом проснуться в чернильной непрогляди. И, ровно со щелчком засова, напольные начинают бить полночь, хотя за окнами ещё различима картинка, а на золотых – без пяти. - Весь город как чокнутые часы, - вздыхает Стэн. Через сорок минут будет то, ради чего он остался ручным псом ПирамиДома – будет созвон. Лучше поторопиться этим пичугам-подросткам, кто бы из них ни пришёл. - Почему? Действительно, почему Стэн так уверен, что Билл ему ничего, ничегошеньки не сделает ни за открытые проклятья в свой адрес, ни за тёмные делишки во мраке гуще чернил? - Индюк, - стучат в окошко подсобки, старик подошёл точь-в-точь вовремя. – Индюк, слышишь? - Слышу, - отзывается он, поднимая стекло. – Давай, что принёс. Да потому, что Форд, его пресловутый гений-близнец, умён, как сама Преисподняя, а, значит, ему не было нужды сомневаться в решениях, ведь не случалось такого, чтобы хоть одну из переменных он не знал. Стэнли несравненно тупей, он достаточно пожил, чтобы принять это, чтобы смириться: умные встают на первый план, и потому незаметна устрашающая сила тупых. Сила не кулаков, даже не приспособленчества, нечестно естественного – сила животного чутья на замену уму, чтобы выжить, приняв решение, не зная о нём ничего. - Отдача? – уже рухнула ночь, но Стэн готов поклясться, что видит длинный, прыщами изъеденный нос, заросшие брови и узкие джинсы. - Как всегда, шкет. - Гриф. – угрюмо поправляет подросток. Стэн в гробу видел вообще всё, что не молчит и не пиво, до детских запар ему столько же, сколько до биты под стойкой – сколько терпения хватит. - Хуиф, - редуплицирует Стэн, принимая из окошка пакет. Оттуда в него жутко хотят плюнуть, но Гриф держит себя в руках – значит, не безнадёжен. Ответа не следует, только шаги да сопение: кажется, шкет умудрился простыть. Стэнли закрывает окно, выключает в подсобке свет, оставляет пакет за стойкой. В его баре ни души, только он и тишина, вновь и вновь Стэн всё твёрже убеждается в том, что его американская мечта, не в пример всем прочим штатам, вполне осязаема – и сбылась, чёрт возьми. - Ну, погнали. Он открывает ящик в стенке над баром, снимает золочёную трубку с крючка. Вкладывает в выемку золотой треугольник, который, как и все в городе, носит на шее. Слышит гудки, голос Пасифики Нортвест: - Доброй ночи, мистер Пайнс. Вас соединить? - Да, - отвечает Стэн тихо. – Спасибо, малышка. Его брат-упрямец сейчас сидит в собственном крыле ПирамиДома, забившись в самую тесную комнатушку, как крыса, и морщин у него столько же, сколько пыли на ручке личной лаборатории. Билл дал ему всё: простор для исследований, аппаратуру, свободу – но не дал слежку, и Стэнфорд Пайнс, обладатель двенадцати докторских, разрешитель тайн мироздания, не может этого понять. - Доброй ночи, доброй ночи, - приговаривает Стэн, скользя взглядом по рядам цветных бутылок, по буковым панелям и замше диванов, по трофеям на стенах. Усмехается в трубку. - Чего ты? – спрашивает Форд на другом конце провода. Он так привык к серым теням, что перестал различать пыль и свет, он скорчился на полу и мучительно хочет заснуть. - Да вот, - кряхтит Стэн, который чувствует это – или просто прострел в пояснице? – У меня тут медвежья голова висит, вместо зубов – флуоресцентный гранит. Сам бы не придумал такого, чтоб в Хижине экспонатом поставить! - И? – слышит он из трубки, слышит и не хочет верить, что этот дёрганый, хирый голос принадлежит его брату. - Висит он на стене, висит, и я подумал сейчас, что я такой же трофей. Билл меня поймал и пришпилил, как этого бедолагу, у нас даже вид одинаковый… - И? - …и больше всего в этой истории, ботан, меня пугают не его зубы. Даже не чернильная ночь, не парящая пирамида с тобой внутри. Окинув взглядом уютный зал, жёлтые лампы и благородное дерево, блеск цветного стекла с дорогим алкоголем внутри, глянцевую шерсть чучел и матовое сукно бильярда, Стэн усмехается снова. - А то, что этот вид неплох. Брат его не поймёт. Он не бывал одинок так, как бывают тупицы и шарлатаны. У него всегда было, чем занять себя, всегда была великая миссия, за которой он ничего не видел. - Ты хоть раз хотел свой тёплый угол, братишка? – спрашивает Стэн, зная, что причинят боль этой фразой. - Зачем? – слышит в ответ и не удивлён. Форду тоже страшно, но потому, что он впервые понимает меньше, чем его верзила-близнец. Его мир был прост, а сейчас навернулся о треугольный бордюр под названием Билл, и новый порядок вещей он, конечно, может понять – но не может понять себя. Никто вокруг него не хочет бороться, и Форд невольно сомневается сам: надо ли? - Ты мне скажи, - кряхтит в трубку Стэн, у него злоба в горле, самая страшная злоба – от горечи. – Ты зачем себя запер? Забился и боишься того, что тебя никто не обидит? Мы оба седые, а ты всё ребёнок! Трубка хрустит. Пытается отдышаться гудками. Где-то в ПирамиДоме ею сломали рычаг, и Стэну кажется, будто он отсюда услышал. - Вот так-то, ебён батон. Старик снимает галстук, бросает на стойку и в петлю ставит хайбол. Проходится вдоль полок туда и обратно, снимает бутылку и наливает шот, звенит льдом из машины. Чучела смотрят на него тёплыми смиренными глазами, они всё понимают так, как умеют только мертвецы, потому Стэнли не пьёт в одиночестве. За окнами чернота, в спальне пружинный матрас, и спина стала меньше болеть. - Жизнь странная, - Стэн поднимает бокал, - а я ей под стать. Чёрный пакет лежит под стойкой, нужно его вскрыть и расфасовать – с утра руки трясутся, Стэн ещё раз вздыхает, тянет отменный виски и срывает печать. Ночь, конечно, будет длинной, но теперь он хотя бы уверен в том, что она закончится точно в срок. А Форд сидит на полу посреди обломков и серого света, держит руками голову и не может моргать, и беззвучно плачет от бессилия.