Вислые тенёта

Первой приходит боль. Это мучительнее всего, что с ним было, потому, что она так сильна, или потому, что нет ничего, кроме? Диппер пытается открыть глаза, в сердце его просыпается шок, в голове – мысли о семье и о Вэнди. Где она? Что за вспышка? Её не задело? Свет хлещет его по слизистой глаза так, что Дипперу хочется взвыть – но даже на это его горло не способно. Серый, ослепительно серый день ему жжёт зрачки, но парень не сдаётся, не хочет падать обратно в беспамятство. Он, как учил дядя Форд, часто-часто моргает, пока мир вокруг не проясняется. И Диппер жалеет об этом. Он только что танцевал с Вэнди, и летняя ночь была ещё теплей от жара их тел, и он говорил что-то сбивчиво, а в её взгляде читал, что ей не обязательно слышать его, чтобы понять. - Где… - сипит он, ужасаясь от этого звука. Вокруг него стены, вместо одежды – что-то больничное, липкое от холодного пота. Руки тощи, безвольны – и как он успел так похудеть до рассвета? Сколько он, чёрт побери, спал? Кто спящим втыкает катетеры во все, мать их, отверстия?! Диппер порывается встать, но не может. Сбоку кто-то сидит, и этот кто-то подкладывает подушку под его голову, чтобы кровь отлила, и он, наконец, успокоился. - Даже хорошо, что ты можешь только лежать. Он в чёртовом ужасе, он оборачивается к чужим рукам и замирает, зубами скрипит от боли, но теперь уж точно не позволит себе разрыдаться. - Обещай мне, - просит Пасифика, у неё желваки на скулах, она, кажется, тоже готова заплакать здесь и сейчас, но голос её не дрожит. – Только одно. Диппер молчит. Кивает, ему от этого тошно, но после вспышки отчаянья уже возвращается разум, студит его горячую голову, увещевает: «Лучше послушать умного человека, чем орать и вести себя, как ребёнок». - Я расскажу тебе всё, только не вставай. Лежи смирно, тебе ещё нельзя двигаться. Она хочет ему добра, это более чем очевидно. Но какая мука для парня – взять себя в руки и подчиниться, впиваясь ногтями в ладони, ужасаясь всем своим сердцем. Пасифика наливает в стакан воды, поддерживает его под затылок, помогая выпить. Руки у неё маленькие, нежные, но каркас в них словно железный. Она садится, волосы её просвечивают на фоне окна, и из него видно небо – серое, хмурое небо. - Тем вечером, который ты наверняка помнишь, из леса пришла волна. Как импульс, расходящийся кругом. Почти все упали, везде погас свет, облака втянулись воронкой. Я очнулась чуть позже рассвета, уже не у Хижины – меня, как и других без сознания, отволокли к Ленивой Сьюзан. Деревянная лавка под спиной показалась ужасной, но это были цветочки. Парень моргает часто-часто, от света слезятся глаза, а картинка то и дело плывёт, словно кто-то играется с объективом. Но голос Пасифики, стальной голос Пасифики не даёт ему потеряться в мигрени. - Первым, что я увидела на улицах города, был окровавленный труп. Я до сих пор не понимаю, почему не спряталась тотчас же, а побежала на крики. У музея была…битва, - чуть замялась она, так и не подобрав верное слово. – Там были все, все-все, кого я только видела в Гравити Фолз. И, к сожалению, - Нортвест вздыхает, голову клонит – Диппер понимает, что ей не хочется рассказывать дальше, но блондинка берёт себя в руки: - Билл тоже. Мир шатается, и парень рад бы упасть, только койка из-под него уплывает вместе с собственным телом, и звенит в ушах, и что-то рушится в сердце. - Билл Шифр? - И его адские орды. Город лежал в руинах, кто-то выл от боли, а над всем этим был Билл, и я хотела, хотела, но не могла отвести взгляд. Диппер всё-таки падает в темноту, но возвращается тотчас, в тот же момент, и нёбо его ещё не пересохло после воды, и Пасифика продолжает рассказ. - Вас там не было, Диппер. Ни тебя, ни Стэнли, ни его близнеца. Мэйбл мы тогда так и не нашли, - заметив, что лицо Диппера вот-вот станет бледней простыни, она тотчас поправляется: - но сейчас она жива, они все живы и целы. Парень сипит, силится не вывернуть желудок на простыню от усилия что-то сделать с собственным голосом, но Пасифика ждёт и понимает его задушенный хрип: - С этого надо было начать. Она покаянно кивает. Диппер упирается ладонями в койку, его тотчас начинает мутить – но, с помощью девушки, он садится и слушает дальше. - Я не знаю, сколько бы там умерло, если бы не Герой. Когда Билл собирался пройтись по баррикадам чем-то вроде луча смерти, он выпрыгнул из-за обломков и отвлёк его на себя, закричал, что у нас есть право на жизнь, и мы должны любой ценой выжить, а потом бросился на Билла и погиб. - Герой, - щурится Диппер, молясь, чтобы это был не Зус, никто из его знакомых и, разумеется, не Робби Валентино. - Да. Теперь он и для городских, и для повстанцев одинаково значим. Его слова признаны девизом города, его памятник на площади скоро откроют…все почитатели его подвига носят оливковый лоскут или красный галстук, кто-то даже усы отрастил такие же… - А имя у него есть? Пасифика осекается. Конечно, как она могла не сказать такую важную, очевидную вещь? Диппер всё ещё бледен, он даже сидит с трудом, но в глазах его снова та пытливая мысль, которую она в нём так любит. - Доблестный Ти. Раньше его звали Тоби, и я даже представить не могла, что он на такое способен… «Билл вернулся, а местному фрику статую ставят, и я даже не знаю, что из этого страннее», - качает головой Диппер, но тотчас шипит от боли: мигрень никуда не ушла, только коварно притихла, выжидая момента. Мутным взглядом парень цепляется за Пасифику, за окно, где видны крыши города и башня, явно после недавнего ремонта. - Значит, Гравити Фолз цел…и Билла прогнали без нашей помощи? Пасифика наливает себе воды, её руки не дрожат, но отвечает она со стыдом, неохотно. - Город цел, и даже жертв немного, все, кто хотел остаться, продолжают жить нормально, - Но? – обрывает её Диппер, ему жуть как не нравится её тон. – Что с Биллом?! Пасифика вздыхает. В звенящей тишине палаты взгляд Диппера проясняется, и он видит на её лебяжьей шее тонкий обруч, бархатный, подчёркивающий белизну кожи, и на нём, словно бирка домашнего питомца, висит золотой треугольник. - Что… - шепчет он, снова теряя сознание. Мир возвращается через пару секунд, чуть более чёткий, но несравненно жестокий. Пасифика сидит у койки и ждёт, терпеливо ждёт, и Диппер мельком думает, сколько часов она так провела? - Он теперь наш господин. Наш владелец, наш благодетель, наш бог. Не преступник-захватчик, не верная гибель – нет, с его помощью люди в Гравити Фолз могут жить так же, как прежде, кормить свои семьи, не беспокоиться за свои жизни… - Мы и без него это прекрасно могли! – восклицает Диппер, тотчас хватаясь за голову – его собственный крик рикошетит от стенок черепа, как шутиха, и парень почти видит искры перед глазами. - Я знаю, дурак, я знаю… - говорит Пасифика, и от боли он уже едва чувствует её руки у себя на висках, чистую воду с таблетками у себя в горле. Пара минут перед ним, словно на карусели, мелькают окно, серые стены, Пасифика, снова серые стены, окно и набухшее, отсыревшее небо. - Ты приезжал на лето, Диппер, и всего один раз. Что осень, что весна здесь ужасны, а зиму и вовсе вынести невозможно – Гравити Фолз пуст и проклят, бесцветен, как глубинка в России. С Биллом многое изменилось, но зато теперь у местных улучшилось качество жизни, открыта пара новых предприятий, ещё немного – и разрешат выезжать на отдых в другие штаты, притом никто даже не думает сбегать – как ни парадоксально, демон из ада сделал то, что не удавалось президенту несколько декад. Горожане любят Гравити Фолз, и теперь их, наконец, благодарят за любовь. Диппер молчит. Слова подруги звучат как правда, и ему это не нравится. Билл – зло, однозначное, вечное, любая сделка с ним – гибель, он просто не может делать что-то во благо! Парень всматривается в лицо Пасифики, но в её взгляде нет лжи – только боль, боль и сочувствие. Её ладонь лежит на краю койки, она почти такая же бледная, как больничная простынь, пальцы затёрты, на среднем – мозоль, словно она от руки переписывала все сочинения Драйзера. - Разумеется, есть и те, кому не понравился новый режим. В город их не пускает барьер, они ушли в леса и живут там, среди странных тварей Билла. Контактировать с ними и помогать им запрещено, разумеется, под страхом смерти, но все уже попривыкли. Те, кто ушёл от семей, общаются записками на границе или ещё как-то – Ли везде лазейки найдёт… - Ли? Он жив? Пасифика кивает. Её брови сотканы словно бы редчайшими шелкопрядами Востока, но на лбу меж ними кривится морщинка. - И он, и Нэйт, и ваш питекантроп Зус с семьёй – все они повстанцы. - И…Вэнди? Диппер почти слышит, как блондинка чертыхается в своём сердце. - Все Кордрои за барьером, - отвечает она. – Вэнди теперь одна из глав повстанцев. - Ни секунды не сомневался, - усмехается парень, и Пасифике от этого физически больно. Ну конечно, вот она, великая и могучая дочь дровосека, гордо шарашится по грязи и охотится на чудовищ, противостоит Дьяволу и борется за чистое небо над Гравити Фолз…Диппер теперь влюблён в неё ещё пуще, хотя, казалось бы, невозможно. - А ты что? – спрашивает он, и Нортвест усмехается: она ждала такого вопроса, ждала еле скрытого осуждения в любимом голосе. Она сильная, расчётливая девочка, она ко всему приготовилась, потому губы её не дрожат, на лице ни тени обиды. - Как ты мог догадаться, - она трогает бархат на шее, - я на стороне городских. Зубами рвёт каждую мелочь, чтобы не допустить идиотских смертей, без единой души, которой можно довериться, решает по десятку дел в день, отвечает за связи с внешним миром, за градоустройство и инфраструктуру, а драгоценную пару свободных часов проводит здесь, неизменно в этой самой палате. - Связующее звено между Биллом и городом. За эти недели она научилась спать, в полудрёме скорчившись на жёстком больничном стуле, менять катетеры и мыть судно так, чтобы не запачкать официальный костюм. Она наизусть вызубрила медкарту младшего Пайнса, график дежурства врачей и даже угол, под которым утренний свет падает из окна. - Его секретарь, представитель в правительстве и тот самый смертный, который занимается всем, что Его Всесущему Апокалиптичеству не интересно. Диппер молчит, в груди у него жгучая ярость. Он даже понять не может, на кого злится больше: на Пасифику с её видом, говорящим, что всё хорошо, на Билла, проклятого жёлтого беса, на горожан за их желание жить спокойно или на весь чёртов мир, допустивший такое. - Вот как, - морщится Диппер, и его тон хлещет блондинку по сердцу как плёткой. "Идиот ты, Пайнс, каких мало", - думает Пасифика, порываясь зажать ладонями рану в груди, - " Это у вас семейное". Вспомнив о Пайнсах, она отворачивается к прикроватному столику, меняет тему: - Это Мэйбл принесла. Она каждый день их меняет. На столике он замечает странный букетик: несколько веточек с белыми цветами, похожими на колокольчики. Они стоят не в больничном стакане, а в специально принесённой для этого вазочке, сделанной из банки из-под газировки, обсыпанной блёстками и исписанной таким родным почерком. Диппер смотрит на них, и всё, что он пережил, наконец решает выйти наружу. Забыв о Пасифике, он утирает слёзы ладонью и произносит: - Никогда раньше не видел таких. Нортвест подаёт ему свой платок, продолжает смотреть на цветы. Мэйбл заходила недавно, и они ещё не успели завянуть, но уже через пару часов лепестки пожухнут, а стебли покроются бурым налётом. - Это цветки лимона. Твоя сестра выращивает их у себя. - В самом деле? - спрашивает Диппер, ему в голову не приходит спросить, где – "у себя". "Впрочем, - знает Пасифика, - это и к лучшему".

***

Шепчет по крыше дождь. Над городом небо серое, а в лесу моросит, и каждая капля разлетается словом. Мариус до сих пор не уверен: виной всему Билл и его чертовщина, или сам он сходит с ума? Вокруг Хижины частокол, ровно по периметру защитного круга, сквозь ряды сосен юноше чудится крылатый олень – но они, хоть реальность, хоть бред, безобидны. Кухня темна: ещё только сумерки, а керосин и свечи нужно расходовать экономно. Сквозь стекло сочится последний свет серого дня, и Мариус подставляет ему озябшие плечи – без особой, впрочем, надежды согреться. - Возьми, - говорит ему кто-то, юноша оборачивается – и видит Мэлоди с плошкой супа в руке. Она подошла очень тихо, она вообще очень тихая и надёжная, всё видит и очень сильно боится, но не чего-то, а за всех них. - Спасибо, - говорит он вполголоса. Он, кажется, ничего за сегодня не ел – просто забыл или оставил голодным? Мэлоди не знает, но ни один вариант ей не нравится. Мариус зачерпывает густой похлёбки, и в первой же ложке ему попадается мясо. - Везунчик, - Мэлоди улыбается, у неё у единственной это получается так же, как раньше. Словно не было Второго Пришествия, смертей и бегов, и все эти три месяца – только пьяный мираж. - Разве? Нет, ему всё-таки не показалось. Вдоль частокола бродит олень, крылья беспокойно трепещут, и он ищет просвет меж заточенных брёвен. - Смотри, - кивает юноша, и Мэлоди подходит к окну. – Вышел из чащи, полчаса рядом кружил. - Дурашка… Ночью Нэйт приволок олениху, а Бабулита приготовила так, что супа почти не осталось. Её крылья, чудесные пегие крылья теперь висят в гостиной у дощечки памяти Отважного Ти. - О чём думаешь? Мэлоди тоже жаль, очень жаль, но она знает: лучше охотиться, чем голодать. Барон, что любуется на крылатую тварь, наверняка предпочёл бы обратное. Он ест мертвечину, ведь умирать от истощения бесполезно и глупо, но ни разу не убивал сам, он может восхищаться тварями Билла, – по мнению Вэнди, это тревожный знак, – он прячет свою печаль так, что даже голос не выдаёт его: - О разном. Повезло, что живой чертовщине не зайти за барьер. - Вэнди сейчас поможет, раз ему так сюда хочется. Барон пробует суп – вышло действительно лучше, чем у всех его поваров, или он просто так голоден, что теперь вся еда по умолчанию – деликатес? Нэйт снёс оленихе череп дробовиком подчистую так, что от головы осталась кровавая рвань, и младшего Кордроя стошнило. Зато мясо было чистым, не схваченным мукой: умерла олениха мгновенно. - Смогла бы ты жить, потеряв любимого человека? Мэлоди содрогается, как от разряда. Олень встаёт копытами на барьер, тянет изящную шею, и на секунду Мариус ловит его взгляд – карий взгляд того, кто не может найти что-то очень важное, взгляд ребёнка, потерявшего родителей в привокзальной толпе. Наверху только дождь, и в кухне не слышно щелчка, зато бликом, серебряной молнией срывается болт с тетивы арбалета. - Не знаю, даже представлять страшно, - Мэлоди потирает ладонями плечи, - А ты? Олень взвивается в крике и бьётся о частокол, вжимается в острые брёвна, медные крылья заламывает. Болт вошёл глубоко в шею, но мимо артерии – пусть смерть и придёт через пару минут, мясо будет всё-таки жёстким. - Едва ли. С крыльца спускается Вэнди, Мариус провожает её горьким взглядом. У девушки в руке широкий нож, она идёт ровно – для неё это обычное дело. Повстанцы все до единого сейчас живы благодаря ей. Девушка ловит оленя за тонкий рог, точным движением вонзает нож в шею у самого черепа, и тварь тотчас вытягивается в последней судороге. Кордрой отходит, с разбега перемахивает за частокол, и теперь видна только её голова. - Видно, там совсем плохо, - говорит Мэлоди, разглядев на лице рыжей досаду. - Ночью на кровь придут гости. - Сегодня в дозоре Кевин и Ли, может, стоит ещё Мультимедведя поставить? - Я просто попрошу Маркуса поменяться с братом. Мэлоди кивает, смотрит на улицу. Старшему из братьев Кордрой не страшна, кажется, ни одна зверюга из мрака. Его сестра снимает оленя с кольев, и Мариус, оставив на подоконнике суп, идёт ей помогать. Его парадный сюртук измят, не хватает половины подола, а правый рукав напрочь оторван – барон на ходу снимает его, выходит в стылую осень и машет Кордрой. Та, тотчас заметив, прекращает возиться с оленем и ждёт его. Мэлоди заворожено смотрит, как Мариус, едва разбежавшись, опирается рукой на пологое бревно и перемахивает его запросто, как болтливая морось оговаривает его тело, гибкое, словно у пумы. В доме зябко: сирое солнце не успело его протопить, а камин зажгут только в кромешную тьму, но Мэлоди не от этого холодно. Нечаянный вопрос барона запал ей в сердце, как осколок стекла – такой тонкий, что никак не заметишь, не вытащишь, но при каждом движении больно. - Вовремя ты. Вишь, какая тут каша. Мариус кивает, в глазах его печаль – но Вэнди нет до этого дела. Олень, мучаясь, нанизал себя на острые колья, обломал рёбра, кровью забрызгал траву. За передние копыта его берёт Вэнди, за задние – юноша, и вместе они перекладывают горячее тело на плащ. Барон берёт Вэнди на руки прежде, чем она что-нибудь возразит, и поднимает над брёвнами. Она, соскочив, готовится принять край плаща. Краем глаза Мариус видит Мэлоди в кухонном окне, но дочь дровосека требовательно присвистывает – мол, давай – и он подаёт ей сюртук за ворот. Австрийские ткачи и портнихи дело, чёрт возьми, знали: добротная ткань не пропускает на траву перед Хижиной ни капли крови. Юноша умело взбирается на частокол: на скользких брёвнах умудряется удержаться так же прочно, как на ровных ступенях. По покатым брёвнам спускается вовсе как по земле: Вэнди смотрит ровно на него и отступает шаг в шаг, чтобы не уронить ношу. Она за эти месяцы так с ним сработалась, что смотрит на него, а не через плечо на поляну косит: по единому движению его корпуса поймёт, куда повернуть. - Надо бы кровь убрать, пока бабочки не налетели, - говорит Вэнди, у неё на лице подсыхают бурые брызги. - Сейчас и займусь, пока не стемнело. - Ага. Они доносят тушу до веранды, Мэлоди уже позвала Зуса, и он ждёт их у стола. Раскачав, они закидывают оленя на драную клеёнку, и Мариус вытаскивает из-под него плащ. - Кошмар, - констатирует Вэнди, поймав пропитанный кровью подол. – Зус, отдай ему крылья – хоть какая-то радость. - Ничего, - барон качает головой, пряди его переливаются медью, - завтра и следа не останется. Он оборачивается к дому, вспоминает, где Кевин тряпку оставил – но Вэнди хватает его за плечо. - Опять ночью собрался? Мариус верен и вежлив, невозмутим, внимателен к каждому и тактичен, но отнюдь не безволен. - Да, - отвечает он, оборачиваясь, уводя плечо из-под чужой ладони. Мэлоди, чувствуя напряжение рыжей, порывается было встать между ними, но муж её останавливает, головой качает: в споры двух Глав не стоит лезть. - И на кой теперь? Нет, стой, - Вэнди медленно закипает, - у тебя хоть раз была причина? - Да, и ты её знаешь. Мариус прекрасен, словно монета – как ни крути, в каждом свете по-новому. И сейчас, замирая, Мэлоди видит на лице его звенящую красоту – гордую, пронзительную красоту человека, который от своего не отступит. - Придумал бы что получше бессонницы, - ярится рыжая. – Ты ведь не дурак, понимаешь, чем чреваты твои вылазки! Мариус ей всё уже объяснял. Лес он знает прекрасно, ни твари Билла, ни патрули вдоль барьера ему не страшны. Даже ловушки Охотника он умудряется обходить – это сложнее всего, но он ни разу не попадался. - Я скорее умру, чем принесу на хвосте беды, и это ты знаешь, - говорит он, глядя Вэнди в глаза. Его сангиновый взор густ, он пьянит слаще грога, Вэнди кривит губы и отворачивается. - Я не знаю, что из этого хуже. Перекинув через плечо окровавленный плащ, Мариус уходит в дом за ведром и ветошью. Рыжая соскребает со щёк бурую шелуху, смотря ему вслед, пока Мэлоди не увлекает её в сторону – Зус начал разделывать тушу, и из-под руки его летят новые брызги. Он молчит, но в мыслях невесело усмехается: всё много хуже, чем думает Вэнди, ведь Мариус – из тех внешне спокойных, но истинно безрассудных людей, которые носят беды не на хвосте, а в собственном сердце.

***

Подкралась осень, ворует по четверти часа от каждого дня, за ночами оставляет морозец. Шепчущий дождь стих, растаял вместе со светом, и лес встречает Мариуса тишиной. Он уходит в чащу так, чтобы Хижина осталась слева, а купол города – за правым плечом, и, добравшись до гор, взбирается на уступ. Он приметил странную форму хребта ещё в первый приезд – подумал, что скалы, рассечённые крестом, выглядят точь-в-точь как акулы, что друг на друга скалятся. К одной из них он и забирается в беззубую пасть, расстилает сюртук рядом с собой и смотрит на город. По левую руку Мариуса – лес, сплошной лес до самого края земли, до борозды гор, на кромке которой пляшет луна. Туда от Гравити Фолз убегает дорога, но по ней теперь никто, совсем никто не ездит. Прежде, чем скрыться меж деревьев, она пересекает Границу – зыбкую черту, за которой мир прежний, простой, безопасный мир. - Ведь никто нас не держит, - усмехается барон. – Мы можем уйти в любую минуту. За Границу закрыт ход только горожанам и чертовщине. Там не летают олени, люди не носят ошейники вместо кошельков, там дождь молчит, когда льётся на землю – и Мариусу смешно, страшно смешно, ведь за три месяца здесь он так привык, что теперь вообразить себе это не может. Справа, в долине, вздулся купол барьера, он сочится сиянием голубовато-мертвенным, но Мариус знает, что в городе за стенками непроглядная темень. С восходом Гравити Фолз себя видит таким же, как прежде, но ночью Билл словно чернилами барьер изнутри заливает: так, что в переулке вытянутых рук не видно, а меж фонарями – разверстая бездна. На самой вершине светящегося пузыря – дом демона, но уже не страхоромида. Да, треугольный, да, жёлтый, но куда меньше прежнего, и с третьего этажа вверх идут окна, он непрестанно вращается – Мариус взбирается сюда каждую ночь, чтобы угадывать свет на стороне Мэйбл. Всего два раза с начала конца он разглядел в её окнах силуэт Грэнды, оба раза вопил, как припадочный, но она не отозвалась. - Вот и вы, - вздыхает он, отрываясь взглядом от пирамиды. На его расстеленный сюртук слетаются гутта – огромные, невозможно красивые бабочки, которые питаются кровью. Они садятся, выбирают из ткани бурую корку, их крылья мерцают – неоновые искорки расходятся по сети жилок от тельца к краям, вспыхивают, столкнувшись друг с другом, оседают у кромки. Маркус знает: эти огоньки жгут кожу, стоит коснуться, а если раздавить насекомому голову – начинают гореть, и пожаром растекаются по лесу. Потому он любуется светом, танцующим по камню и ткани, ждёт, пока у первой гутта крылышки не станут цвета заката. Когда это случается, они беззащитны и совсем ни на что не реагируют – сытые застывают на пару минут, чтобы усвоить кровь и лететь дальше, именно тогда Мариус подхватывает их за тельце сзади и накидывает на шею узелок из лески. Медленно затянув, он вешает их вереницей – чтобы они медленно засыпали, не растеряв света крыльев. Ему действительно жаль. Он сам дал им имя, которое переняли почти все повстанцы – только Вэнди называет их просто бабочками. Мариус не может считать чертовщину чем-то отвратным, чем-то заведомо злым: это просто животные, чуть изменённые Биллом, они ничем не отличаются от других, разве что внешне. И некоторые из них так красивы, что барон не может ими не восхищаться, не может их не любить – как в детстве любил картины из коллекции отца, книги и статуи, даже если в них было что-то жестокое или печальное. - Дочиста выели, - говорит он, поднимая полегчавшую ткань. Гутта забрали всю кровь, и теперь сюртук даже не пахнет железом. Ёжась от холода, барон его надевает, через плечо вешает гирлянды светящихся крыльев и спускается в лес, делает крюк до самого озера. Охотника он не боится: тот не любит лёгкой добычи, а ловушки его стоят по ту сторону купола, вокруг Хижины и в чаще за ней. Ночь гикает, шепчется за спиной, но барон к ней привык, и её полюбил, и тварей, живущих в ней, и их повадки. Никто из ночных жителей не рискнёт напасть на сонм гутта, даже если те в мертвенном сне качаются на чьей-то груди. - Ещё даже не полночь, - щурится Мариус на тысячезвёздное небо. – Наконец будет время. За полчаса до барьера он заворачивает нежные крылья в сюртук, вяжет подол с рукавом и вешает за спину. Патрули представляли бы опасность, не будь у них фонарей, усмехается барон, он накрепко знает: с темнотой не сроднишься, пока берёшь с собой свет. Парочка копов ему видна, как на ладони, а вот он им – нет, он ждёт, пока они скроются за изгибом барьера, и ланью проносится через выбритую полосу леса к едва заметной щели в свечении, ныряет туда – и тотчас же слепнет. В Гравити Фолз непроглядная ночь. Юноша ног своих не видит, не видит ни тротуаров, ни домов – ничего. Бродить бы ему и умом повредиться в короткие пять часов до рассвета, только Мариус помнит здесь всё. Он находит забор, выходит на улицу ощупью и у дальнего перекрёстка видит фонарь – как приклеенный на лист чёрной бумаги. По гладкой дороге, читая ступнями разметку, Мариус минует пару кварталов – абсолютно невидимый для тех, кому взбредёт глянуть в окно. У Обеда Жирнушки всего один фонарь, да и тот болен – кашляет светом через секунду так, что глаза начинают слезиться. За кругом дрожащего света ни черта не различить, но Мариус здесь не впервые, он свыкся с чернильной ночью, он прислушивается – и слух его не подводит. В паре шагов от фонаря кто-то дышит, хлюпает носом – наверняка из-за подвёрнутых джинсов. - Гриф, - зовёт барон, и темнота ругается шёпотом. Похоже, Мариус его напугал – шаркают шаги в обход круга света, пока шершавые пальцы не натыкаются на его плечо. - Беркут, - произносят из мрака, и барон, ухватив ледяную ладонь, ведёт парня в ближайшую подворотню. Там, затаив дыхание, они застывают, склонившись над сюртуком Мариуса, который тот снял со спины. - Готов? - Ага. Барон разворачивает плотную ткань, и кромешная ночь отступает. В пурпурном зоревом свете проступают его, Мариуса, руки и чужое лицо – даже в тёплом сиянии бледное, длинноносое, с тенью от чёлки, с рытвинами прыщей на остром, едва щетинистом подбородке. - Осторожней, ты… - шипит Гриф, перекладывая гирлянду гутта в гитарный чехол. Неоновые искорки, запертые в новой темнице, скрываются за шорохом молнии, и Мариусу становится одиноко. - И зачем они тебе? – произносит он, не надеясь, впрочем, ни на что, кроме грубости. Так и выходит: - Не твоё пёсье дело, святоша, - огрызается Гриф, тычет ему в грудь кулаком – наугад, но попадает прямо по сердцу. – Вот, что просил. Мариус надевает сюртук, ещё тёплый от крыльев, и прячет свёрток в карман. - Как обычно, - напоминает он, и темнота вздыхает в ответ: - Что на этот раз хочешь? Барон медлит. С тем, что он получил сегодня, открылась новая часть его плана, но что стребовать за следующую партию гутта – он пока не знает. - Скажу на встрече. Гриф цыкает, но не уходит. Он мучительно ждёт новостей, и ему за это стыдно, но Мариус всё понимает. - Жива и здорова, во вторник завалила медведя. О тебе ни слова не говорит, но никто и не спрашивает. - Как нога? - Сегодня несли оленя, она не хромала. Темнота радостно выдыхает. Судя по всему, видятся они куда реже, чем раз в неделю. Барон, конечно, сочувствует, но не может не скулить сердцем: свою Грэнду он не встретил ни разу за чёртово лето, а эти двое хоть иногда могут поговорить. О чём – Мариус, конечно, не знает, но догадывается. Впрочем, об этом он никому не расскажет. - Бывай, - бросает Гриф, обрывая надежду услышать что-то ещё. - До свидания, - отзывается барон, слушая, как гаснут шаги в темноте. Подождав минут пять – прислушаться и убедиться, что в ночи он один – Мариус мчится по улицам, избегая редкого света, под окнами прокрадываясь так тихо, что даже коты не просыпаются на подоконниках. Память его не подводит: уже через пятнадцать минут он оказывается на площади у музея и, в обход новенькой стеллы на месте памятника Натаниэлю Нортвесту, пробирается к заднему входу. Сегодня он, наконец, минует дверь – Гриф не подвёл, и отмычка сработала идеально. Ощупью дойдя до двери в подвал, Мариус и её вскрывает с приятным щелчком и, прикрыв створку, достаёт из кармана фонарик. Луч жёлтого света режет глаза, отупевшие во мраке, но барон быстро привыкает. Сморгнув невольные слёзы, он рассматривает плату за гутта – это не просто отмычка, это сложный прибор, собранный явно из хлама, но работающий безотказно: стоит только к скважине приложить, выдвинуть стержень – и он сам подстроится под механизм, отмыкая любой запор, словно ключ, для него предназначенный. - Гений МакГаккет, что ни говори. Музейные стены молчат. Мариус усмехается – сегодня они ему всё расскажут, не смогут ничего замолчать. Судя по картам, штаб Общества Слепого Глаза в северном крыле, и он туда доберётся – только найдёт нужную дверь.