Сяк и Так

      Джон не понимал, что с Пенелопой не так. Обращаясь к ней, он надеялся, что она удосужится одарить его блестящим взглядом, однако глядя ей в глаза он становился рассеянным. Джон чувствовал себя покинутым и одиноким, ведь Пенелопа, в моменты их зрительного контакта, очевидно находилась где-то очень далеко, что ему было не угнаться за ней. Та отчуждённость, что он замечал в выражении её лица, настораживала и пугала; она была чужой, холодной, как рыба. Однако в следующий момент могла быть тёплой, приятной, как-то по-домашнему уютной. Джон стремился раскусить её, распробовать, как пломбир, который он терпеть не мог. Наверное, потому, что никогда не пробовал и вкус ему непонятный, и диковинный. Пенелопа была готова отдаться ему против своей на то воли, только из какого-то призрачного, и едва понятного долга перед обществом. И вдруг его осенило, словно на него снизошла божественная благодать, теплом расплылась в грудной клетке: если бы не он, Джон, который говорил Пенелопу остаться, она бы ушла из его жизни предположительно навсегда. И тут он достал мобильный из кармана, сделал скрин её никнейма в соцсетях. На всякий случай. Джон не допускал мысли потерять её из виду, какой бы безумной эта женщина ни была.       Вечер выдался на удивление не тягостным, а очаровательным. Джон вслушивался в тихие шаркающие шаги за спиной, и вдумчиво всматривался вперёд дороги. Натащив на голову капюшон, сунул руки в карманы, пинал невидимые камни, чтобы сбросить накопившееся напряжение. Чтобы хоть как-то воздействовать на рассеянное состояние. Его словно разобрали на пазл, а теперь некто очень скрупулёзный, терпеливый пытался собрать его в единую картинку, просиживая за головоломкой часы напролёт, не сдаваясь ни на секунду. Он мог предположить, что это он сам, стремящийся собрать разваленного себя в кучу, ведь не каждый день приходится говорить кому-то о том, что творится на душе. Джон не привык, вбрасывая слово в тишину, не получать от неё ответа. Он сердился на себя, сердился на Пенелопу, однако больше, всё же, на себя. Она не произвела впечатление заинтересованной в его персоне, даже когда он изо всех сил пытался быть отстранённым. Он воспринимал всё, как данность и, наверное, поэтому подавлял возникшее вдруг негодование. У Пенелопы была дурная привычка – ничего не спрашивать. Ничего существенного, как ему хотелось. Но это не значило, что, спроси она его о чём-то важном, он бы дал ей хороший ответ. Терзающаяся сомнениями мелкая душонка, жаждущая лишённого внимания, как бабочка, запертая в банке: трепыхается, бьется о стеклянные стенки крыльями, пытаясь взлететь, но не может. Как огонь, угасающий в закрытом сосуде. Всё и вдруг ничего навалилось, будто снежный ком, тянет его вниз, а когда Джон сопротивляется – заносит в сторону.       Он никогда не задумывался о том, почему всё так произошло. Джон позволил другому человеку поставить себя перед фактом, и даже не оказал сопротивления. В нём зажегся азарт с немыслимой силой. Чёртова дюжина завлекла его в свою воронку, и кружит его, словно тряпичную куклу. И он уже не может представить нового дня без урагана. Затерянная Дороти в Изумрудном городе, или же железный Дровосек, ищущий сердце, чтобы обрести чувства? Или Лев, пресмыкающийся перед истинной храбростью? Зелёная, озлобленная завистью Ведьма? Кто же он в этом калейдоскопе переменных? Обезличен, обесточен, внедряющийся в недопустимые закоулки подсознания, ищущий молчаливую правду среди растерзанных, отцветших, потускневших образов из воспоминаний, среди которых один единственный останется ярким отпечатком в сердце, каким бы крохотным оно ни было.       Свет уличным фонарей падал на широкую, безлюдную дорогу, расплываясь тусклыми пятнами по асфальту, очерчивая тени двух ночных странников. Джон бросил беглый взгляд через плечо. Всегда молчаливая Пенелопа плелась позади, балансируя на оккупированном бордюре, удерживаясь руками за воздух. Изо рта клубками шёл пар. Он сделал глубокий вдох, и остановился. Потом почувствовал несильный толчок в спину и чуть оступился.       Пенелопа потирала лоб и, глупо усмехнувшись, соскочила с бордюра, встав на один уровень с Джоном. Он подавил в себе желание подстегнуть эту несносную женщину, ибо знал, что это будет, как горох об стену: он отругает, а она снова возьмётся за своё. Откуда-то он знал, что именно так и произойдёт. Плохо. Они даже в тенях друг друга терялись. Просто никуда не годиться. Джон возобновил шаг, периодически бросая взгляд на колыхающиеся, расплывчатые тени в столбах света уличных фонарей.       Джон трепетал перед неизвестным. Когда он оставил Пенелопу одну в своей квартире, но понятия не имел, что она додумается там наследить. То, чего она касалась, сохраняло вмятины, где теплился её запах, перебивая все другие запахи. Он больше не ощущал запаха Селин, которой так нравилось листать его книги, высматривать птичек из окна, отодвигая занавески, чтобы и ему было видно. Они наблюдали за уличными котами, и однажды Селин призналась, что хотела бы завести домашнее животное. Однако пожаловалась, что хозяйка дома, где она снимает весь второй этаж, не позволит ей этого. Он помнил с какой грустной тоской она смотрела на него, задвигая занавески, и с какой досадой дрожали её губы, которые он мечтал целовать.       Селин была для Джона той, с кем он не мог спать рядом, потому что наблюдал за её чуткими сновидениями, оглаживая взглядом черты её лица. Джон укрывал её, когда она, сама того не осознавая, пребывая в плену у Морфея, сбрасывала с себя одеяло, а потом дрожала от холода. Они дружили до того, как он признался ей в своих чувствах, поступив чертовски опрометчиво. Так он бы до сих пор мог тайком наблюдать за её беззащитностью, и великолепием, убирая её длинные белокурые волосы со своей подушки, чтобы не спутались и ей не было больно, если вдруг он ненароком зажмёт их своей рукой. Когда Селин ночевала у Джона, он никогда не спал. Утром он сидел за компьютером и делал вид, что работал, а на её расспросы, ссылался на безумную бессонницу, отодвигая третью чашку из-под кофе на край стола. Джон оправдывался тем, что кофеин помогал ему лучше соображать, особенно, когда ночь сменялась рассветом. Он подшучивал, приговаривая, как великолепны рассветы, когда Селин спит. Джон делал всё, чтобы она ни о чём не узнала, однако предлагал ей созерцать восход солнца над высокими жилыми домами вместе.       Он помнил то её слегка опухшее лицо, кожу оливкового цвета, тонкие розовые губы, словно нежные лепестки розы, как бы банально это не было. Джон помнил, как пахнули её волосы, которые она собирала на затылке в небрежный пучок, оставляя несколько прядей у лица. Голубые глаза, где не было ему спасения, её прокуренный, сонный голос поутру, и зажатая сигарета между длинными пальцами с коротким маникюром цвета багрового заката. Они дружили. Они дружили, а потом Джон всё испортил.       Запнувшись о собственные ноги, Джон остановился, и рядом остановилась Пенелопа. Их взгляды на миг пересеклись в недоумении. Их внимание привлекли трое мужчин с бородами, засаленными одеждами, рваными штанами и грязным лицом. Они обносили местные мусорные баки с громкой придирчивостью, громоздким недовольством, щедрой бранью и жирными, масляными плевками через плечо, а потом они начали обхаживать большую чугунную ванну, которую кто-то выбросил на благо малоимущим, однако настырным и целеустремлённым, вытирая об себя руки, и перекидываясь парой одобрительных слов, что-то вроде «мама мия, какая цаца». Они обошли ванну несколько раз, оценивая её состояние. Двое из них с героическим усилием подняли ванну, а третий, с ловкостью горного козла, запрыгнул в неё, и, возглавляя процесс, указал рукой, куда нести.       Ненавязчивая ламповая музыка доносилась из ближайшего круглосуточного продуктового маркета. За прилавком сидел тучный мужчина средних лет в очках с толстыми диоптриями, и увлечённо читал газету. Когда Джон переступил порог автоматической двери, кассир, услышав механический звук двери, лениво выглянул из-за газеты, затем медленно сложил её, насторожено приготовившись следить за ночными, казалось бы, невинными гостями, которые с лёгкостью могли превратиться в очень виновных ночных воришек.       Персиков не оказалось. Джон почувствовал всю досаду бытия, издав сдавленный истошный стон. Он практически потерял самообладание, и уже был готов пнуть ногой соседний прилавок, как тут же взял себя в руки, до скрипа скрутив кулаки, и терпеливо перевёл дыхание. Всё скопившееся за последние дни едва не вырвалось наружу, едва его не разорвало. А, казалось бы, такая мелочь. Даже самые пустяковые происшествия могут свести нервного человека с ума. Джон не мог обозначить себя неуравновешенным, но способным совершить что-угодно в состояние аффекта – вполне.       Он нашёл Пенелопу у корзин с большими красными яблоками. Она принюхивалась к плодам, одобрительно кивая, а на её пухлых губах мелькали лёгкие улыбки удовлетворения. Частые, хмыкающие, излучающие самодовольство и одновременно робость, сплошное очарование приглушенных теней. Пенелопа сняла капюшон и некогда влажные волосы выглядывали из-под шапки неряшливыми лоскутами пряди. Короткие, волнистые, они прилипли ей к затылку и щекам. Из рода речных уток. Однако ни на грамм умней, ни насколько даже привлекательней, она всем отличалась от Селин. Джон смотрел на неё, выглядывая из-за прилавка с шоколадным печеньем, и вздрогнул от нарастающего раздражения. Он не мог вынести, что в этот самый момент вместо такой родной Селин какая-то чужая ему Пенелопа.       Несколько лет прошло с момента смерти его отца от рака лёгких. Заядлый курильщик даже на смертном одре не бросил курить, захлёбываясь кровью и гноем. Джон попросил у кассира RICHMOND: CHERRY, потому что другим марок он не выносил. Потому что такие любил его отец. Джон не мог пережить нарастающего гнева вопреки собственным уговорам. Заплатив за сигареты и зажигалку, он вернулся к прилавку с шоколадным печеньем, попутно захватил несколько батончиков с орехами и нашёл в себе силы на решительность, подошёл к замечтавшейся Пенелопе.       — Зачем ты набрала столько плохих яблок? Здесь же куча более красивых! – возмутился Джон, заглядывая в её эко-пакет.       — Мне нравятся битые яблоки. Мне нравятся яблоки с изъяном. Откуда ты можешь знать, что менее привлекательные яблоки могут быть плохими, если ел только красивые фрукты? – с вызовом поинтересовалась Пенелопа, чем вогнала Джона в озадаченный ступор. – Эти яблоки кажутся такими одинокими. Покупают же всегда красивые на вид, и я тоже однажды купила одно такое. Я разрезала его такое блестящее, ровное, практически идеальное яблоко пополам, а внутри – мёртвая сердцевина и червяк! Только представь! Я не то, чтобы брезгую подобным. В детстве, когда я жила с родителями в большом доме, практически в захолустье, у нас росли яблони и каждый год для меня был мучительным. Меня заставляли ежедневно собирать яблока! А они разные были: побитые, подгнившие, червивые, и такие же идеальные снаружи, но плохие внутри. Я ела всякие. Наверное, именно поэтому, когда я вижу такие небезупречные плоды, то сразу возвращаюсь в беззаботное детство. Тёплые и такие сладкие, пахнущие солнцем яблоки. Поэтому я вырезала сердцевину, самое плохое, и съела это яблоко. Но вкуса не было. И шкурка застревала между зубов. Я-то люблю яблоки с семечками, а не пустые, что со вкусом гнили.       Джон неожиданно вздрогнул, когда Пенелопа протянула ему красное яблоко, и оставила его с ним наедине. Яблоко мягкое, переспевшее или специально помятое? Оно блестело под энергосберегающими трескающимися лампами, переливаясь всеми оттенками красного, в некоторых местах оно даже уже побагровело, тем самым обретая характерный узнаваемый сладковатый запах. Джон всячески пытался внедриться в сказанное Пенелопой, придирчиво разглядывая плод, и морща нос от несовершенства предлагаемого ей выбора. Что-то ветхое в душе вдруг начинало обретать голос, но Джон струсил и бросил яблоко в корзину к остальным. Он заплатил за яблоки, за итальянскую пасту и сыр.       Душный и влажный ветер обдул лицо. Весна в этом году не торопилась, но некоторые люди уже заимели аллергию на тополиный пух. Джон щелкнул зажигалкой, и подкурил. Зашёлся предательским кашлем с непривычки, и сплюнул под ноги. Кассир ещё некоторое время наблюдал за уходящей парой сквозь залапанное окно магазин, а потом вернулся в изначальное положение и скрылся за газетой. Ламповая музыка снова просочилась наружу, как лоскут тонкой бумаги, извивалась между ними, перенимая сторону то одного, то другого, в зависимости от того, куда подует ветер.       — Молодые люди, не найдётся закурить? – с утробной хрипотцой голос подкрался настолько бесшумно и неожиданно, как подкрался бы ночью монстр из шкафа, кладя свои костлявые и холодные руки тебе на плечи. Пенелопа выругалась про себя от испуга, а Джон оскалился в недовольной моське, поворачиваясь всем корпусом на источник измученного звука.       Бородатый и дурно пахнущий мужчина в ободранной одежде сидел на бордюре, облокотившись на колени, и выжидающе смотрел на Джона исподлобья. У них завязалась молчаливая перепалка, взглядами метали друг другу молнии, и Джон сдался. Он плюхнулся рядом с мужчиной, протянул ему открытую пачку сигарет и даже помог подкурить, не пожалев зажигалки. Пенелопа села по другую сторону и ловким движением перехватила пачку сигарет из которой торчала голубая зажигалка. Джон приподнял брови в удивлении и бросил на неё негодующий взгляд, прогнувшись назад, чтобы выцепить её из-за спины этого малоимущего. А вот это был сюрприз.       — Вижу, ты один. А где же ванна? – с неподдельным интересом спросила Пенелопа, сделав затяжку, даже не раскашлявшись.       — Они угнали её у меня, — небрежно махнул рукой мужчина, выпуская кольца дыма изо рта. – Пускай подавятся! В ней даже холодно будет спать. Но меня другое интересует. Например, почему такая юная леди курит в присутствии двух мужчин?       — Двух? А здесь разве есть ещё один мужчина? – выглянув, Пенелопа игриво помахала рукой Джону. Он только раздосадовано цокнул языком, а его нога зашлась нервным тиком. – Ладно-ладно! Не гори, не гори. У меня бывают плохие дни. Когда ничего не помогает, я прибегаю к крайностям.       — Что-ж ты за здоровьем своей дамы не следишь, дружочек?       — Мы не вместе, — обыденно произнёс Джон, вытянув ноги и сделав затяжку.       — Тю, а чего так?       — Она жирная.       — Он тупой, — вдогонку с иронией добавила Пенелопа. Джон снисходительно усмехнулся.       — И вы до сих пор не встречаетесь? Вздор. Какая разница, кто как выглядит? Через пару дней ты привыкаешь к внешности и всё. Что казалось тебе диковинным и смешным, становится понятным и привычным. Какая разница, сколько в голове извилин? Главное то, как умело ты ими пользуешься. Так в чём проблема?       — Ох, дядечка, она, к тому, что жирная, еще и безумная. Она хотела отдать мне свою девственность даром! Никакого уважения к этой женщине я больше не испытываю, — с напускным негодованием сказал Джон, сплюнув на дорогу.       — А ты, видать, струсил и не взял, да? Я не говорю, что такое не происходит каждый день, и не говорю тебе, что ты должен ценить то, что она предлагает. Это всего лишь физиология, какой бы занимательной и приятной она ни была. Люди вольны любить кого угодно и как угодно, но…       — Мы познакомились через интернет. А спустя месяц, точнее вчера, я приперлась к нему домой вся на марафете и с бутылкой шампанского. И у нас ничего не было, — Пенелопа с каким-то откровенным недовольством оборвала бродягу, и придавила мерцающий окурок подошвой ботинка к земле.       — Ох, какая нынче молодежь пошла! – с хриплым раздражением выпалил бродяга, выхватив из пачки ещё одну сигарету. – Никто из вас, глупцов, так и не подумал, какие привилегии вы могли бы получить взамен! Не задумывался ли ты, друг мой сердечный, что ей станет легче после этого жить? Может, она сумеет познакомиться с большим количеством людей, когда не будет чувствовать психологического стеснения и неловкости? Может, ты мог бы спасти её от участи старой девы? Все так зациклены на себе, что дальше собственного носа ничего не видят! Ты бы стал проводником в неизвестное. Неужели не трепещешь от одной мысли почувствовать себя героем? Почувствовать себя первым человеком на Луне?       — Окстись, дружок! Я даже не уверен, стоит ли туда высаживаться, — со злорадной усмешкой сказал Джон, выхватив у бездомного свою пачку сигарет.       — Тогда, почему вы ещё здесь и вместе? А-а-а... Вы оба не можете свыкнуться с одиночеством и с апатической пустотой. Всё с вами ясно.       — Для бездомного ты слишком образован!       — Я читаю книги, что люди беспощадно выбрасывают на помойку. Не удивлюсь, если в разгар какой-нибудь эпидемии все будут настолько в панике, что скупят всю туалетную бумагу в округе! – бродяга весело и сипло расхохотался, затем раскашлялся в локоть и судорожно вздохнув, прислушиваясь к шумам в лёгких. – Так вот, по счастливой случайности мне удалось ознакомиться со статьями некого Зигмунда Фрейда, как тут меня позвали товарищи по мусорным бакам показать чудесную ванну. Я – это дом, говорил он, внутри меня темно. Моё сознание – это свеча на сквозняке. Она мерцает. В темноте – подсознательное. Окна. Лестницы. Коридоры. Комнаты. Кто в них живёт? Кто по ним ходит? Воспоминания. Табу. Несбыточные желания. Запретные желания. Подавленные желания. Тайны. Влечения. Мысли. Они танцуют в темноте. Они шепчутся. Они вгоняют в истерию. Из-за них мы болеем. Из-за них мы истеричны.       — Я совершенно спокоен, — недоверчиво отмахнулся Джон. Однако спустя секунды почувствовал тошнотворный запах, исходящий от бродяги. Он заёрзал, слегка отодвинувшись в сторону.       — Я тоже не нервничаю, — призналась Пенелопа.       — Тогда, почему вы сидите на холодном бордюре рядом с таким, как я?       — Знаешь, друг мой, существует в мире два состояния: умный, но бездомный и глупый, но с крышей над головой. А есть я. Я, словно Земля, притягиваю всё говно, летающее вокруг. Хочешь знать, почему я до сих пор здесь? Я делала жалкие попытки вывести этого мудака на хороший, интересный диалог целый месяц, а потом мне надоело. И вот здесь, в конце пути, дружочек, на краю жизни, сидишь обоссанный не только ты. Следовательно, в мире существует три состояния: образованный, но лохмотьях, тупой, но зато с хорошеньким личиком, и обоссанные мы с тобой. – Пенелопа встала с бордюра и отряхнулась, протягивая пачку сигарет с зажигалкой бродяге. – Ему вредно курить, потому что это убивает последние здоровые клетки его мозга.       И Пенелопа ушла вперёд. Джон подсуетился с желанием отобрать свои сигареты у бездомного, однако резко передумал, от чего ему стало не по себе. Джону стало не по себе от тона, с каким Пенелопа говорила. Он не должен воспринимать сказанное ей на личный счёт, однако что-то ему подсказывало, что Пенелопа, обладающая уверенными способностями не обижаться, всё же обиделась. И созревала её внутренняя немая обида достаточно долго, чтобы воспалиться и лопнуть, выплёскиваясь в претензионный тон откровенно громкого негодования.       Закинув эко-сумку с продуктами на плечо, Джон умчался за Пенелопой. Быстрым гневным шагом она пересекла двойную сплошную на дороге, и, спрятав руки в длинные рукава, что-то недовольно бурчала под нос. На её непринуждённом лице проглядывалось несколько пульсирующих жилок. Коснись Джон её шеи, то почувствовал бы, в какой агонии билась её сонная артерия. Пенелопа сбавила темп, когда начала задыхаться, и молчаливый Джон тоже замедлился. Он не смог подобрать слов, чтобы узнать, в чём дело. Он надеялся, что у Пенелопы припасён ещё один внутренний воспалённый мозоль, Джон слегка надавит и он лопнет, и Пенелопа сама всё расскажет. Страх, как Пастернак ненавидел выяснять отношения, ещё больше его пугала перспектива честного и конструктивного диалога, потому что в его голове, в такие ответственные моменты, всегда сухо и пустынно.       Уличные фонари гасли один за другим. Горизонт просветлел и уже показывались первые блеклые лучи восходящего солнца. Услышав вдалеке шум приближающегося автомобиля, Джон сошёл с дороги, потащив за собой и Пенелопу за рукав. Она выдернула его и скрестила руки на груди, всё ещё не обращая взгляд на Джона. Он обречённо выдохнул, томимый необъяснимым волнением. Автомобиль прошмыгнул мимо на невообразимой скорости, словно дорогая была гоночной трассой, и водитель стремился домчаться до финиша первый. Он хотел выиграть состязание любой ценой, а Джон просто хотел, чтобы Пенелопа прекратила молчать и сказал уже что-нибудь.       — Я верну тебе деньги за яблоки и сигареты, — сварливо выпалила она. Нет, Джон хотел, чтобы она сказала не это. Точно не это! Он почувствовал укоризненный укол обиды.       Когда Джон отбирал у Селин сигарету, оправдывая свои опрометчивые действия тем, что беспокоился о её здоровье, она одаривала его хмурым и недовольным видом, словно он совершил непростительный поступок. Селин говорила, что не бросит курить даже ради него, и в такие моменты Джон осознавал, что значил для неё не больше, чем значила простая дешёвая зажигалка. Он замечал, как Селин было неудобно его присутствие в её жизни, как неловко она себя чувствовала, когда Джон за ней наблюдал во время чтения его книг. Она начитывала вслух стихотворения и раздражалась его словами восхищения, называя произведения бульварщиной, возмущаясь их переоценённым величием. Всё, чего Селин касалась, мгновенно обесценивалось и обезличивалось.       Сначала Джон подавлял в себе ненавязчивое чувство мнимого отвращения и удивления, однако со временем и вовсе смирился с тем, что они просто разные люди. Ведь именно это ему в Селин и нравилось – она была не такая, как он. Джон считал, что Селин была лучше него, и подвергался её мелким манипуляциям, основывавшихся на нестабильности её эмоционального состояния. Джон всегда оказывался под рукой, когда Селин нуждалась в помощи. Какой-то частью сознания он понимал, что являлся лёгкой добычей, однако не мог сопротивляться собственным чувствам и тому, как умело Селин ими распоряжалась. И когда Джон не увидел от Пенелопы ожидаемой реакции, то пал в замешательство, ведь точно был уверен в женской настойчивости и непоколебимости, когда дело касалось личного выбора или пространства, которое ни при каких условиях нельзя было нарушать.       Когда Джон проникал на территорию Селин, то всегда отмывал руки от крови, ибо чтобы ступить на запрещённую, коварную, и рыхлую почву, нужно перебраться через забор с колючей проволокой. Джон ощущал себя мелким, бессовестным воришкой, проникшим чёрной ночью на чужое безохранное тыквенное поле. И оно медленно становилось минным. Джона обескуражил не тот факт, что Пенелопа едва держалась из последних сил, чтобы не выплеснуть на него волну личностного обеспокоенного недовольства (потому что хорошо осознавал свою вину перед человеком, которого он знал у себя дома), — а то, что она оказалась совершенно другой на улице. Словно девушка, имеющая достоинство, но загнанная в угол из-за растерянности и неумения сосуществовать с другими.       Джон ничего не требовал от Пенелопы, однако получал в стократ больше. Он вспоминал те душные моменты полного опустошения, когда решал посвятить свои часы и внимание человеку, который не умел делиться в ответ. Его словно держали за горло над крутым обрывом, он беспомощно болтал ногами, вцепившись мёртвой хваткой в руку, что его душила, кряхча и извиваясь от удушья, жалобно просил пощады. Слёзы лились из его глаз, но некто не знал, что такое жалость, и дразнил его, то ослабив хватку, то снова укрепляя. Мост, ведущий на ту сторону, оборван и болтается где-то внизу, сокрытый в тумане, небрежно колыхающийся на сильном ветру. И слышен яростный шум воды. Если некто его отпустит, то он сиганет прямиком в мясорубку жестоких волн и захлебнётся собственной кровью. Но иногда некто опускал Джона наземь, и уходил на время, оставляя его отдышаться в одиночестве. Джон с трепетным ужасом и сладким предвкушением ожидал его прихода, словно изголодавшийся в тени, кто однажды утратил способность видеть солнце и вдруг понял, что обрёл её вновь.       Он скучал по рукам Селин, потому что видел в них своё спасение. Джон вручил им своё сердце, однако её руки не окрепли, наоборот, ослабели от тяжести, и Селин выронила его, разбив вдребезги. Как в замедленной съемке с эффектом бумеранга – сердце то разлеталось на миарды мелких осколков, то собиралось из пыли вновь, взлетая к рукам Селин, прямиком в её открытые ладони, чтобы снова со свистом полететь вниз. И так каждый раз, стоило Джону вспомнить лицо Селин, запах её крема для рук, запах сирени, в котором она буквально купалась и благоухала. Однажды он сорвал во дворе веточку фиолетового цветка, чтобы вплести её в белокурые волосы Селин. Фиолет подчёркивал глубинную голубизну её глаз, вгоняя Джона в трепещущее состояние хрупкого счастья. И вот оно, хрупкое, в ловушке бумеранга, словно во временной петле, беснуется, отдаваясь плачевным звоном в ушах.       Однако тогда Джон смотрел в глаза совершенно другого цвета, непривычного ему цвета, необыкновенного и странного. По радужке коричневого расплывались мутные пятна оттенка зелёного. Селин, нелюбящая смотреть ему в глаза, и Пенелопа, смотрящая, словно сквозь него, однако удерживая внимание на существенном, возвращалась к нему, будто давно утерянный рассудок. Будто изголодавшийся по дневному свету, Джон смело шагнул в первые лучи взошедшего солнца и не обжёгся. Чёрная тень упала на Пенелопу, приглушая яркий блеск её глаз, и Джон вдруг понял, что смотрел на Пенелопу. И вдруг Пенелопа поняла, что смотрела на Джона. Пастернак остановил её за плечо, когда она собиралась опередить его, шмыгнув в подъезд. Однако ему удалось попридержать Пенелопу, ненавязчиво толкнув её в столб света уличного фонаря. Он судорожно сжимал её плечо, облизывая сухие губы, словно собирался что-то сказать, но слова не приходили на ум, а в голове творился сплошной кавардак. Пенелопа молчала тоже, делая их присутствие в мире самым нелепым, самым неловким, и необъяснимым природным явлением. Несколько раз его рот приоткрывался в бесшумной, отчаянной попытке высвободить назойливую мысль, что крутилась прямиком на кончике его языка, и беспомощно закрывался, клацая зубами, когда не мог.       От того, что Пенелопа на самом деле видела его, а не витала где-то в облаках, повергало его в волнующее замешательство, ибо когда она делалась отчуждённой, ему было легче всего воспринимать эту безумную женщину, как данность. Джон осознал ошибочность своих стремлений, когда смотрел на Пенелопу в ответ и на её немой протест не мог подобрать должных аргументов, чтобы она прекратила весь этот цирк. Джон почувствовал себя раздражённым, убирая руку с плеча Пенелопы резким движением, словно коснулся раскалённого железа и получил ожоги. Такой безопасный дневной свет вдруг оказался способным покалечить.       Пенелопа встряхивала примятые шапкой волосы перед зеркалом, всячески пытаясь их уложить должным образом, и сердечно ругалась, когда у неё не получалось. Короткие волнистые пряди беспорядочно падали ей на лицо, и она старалась их заправить за ухо, однако они оказались настолько непослушными, всё время выскакивали и щекотали её. Приятный запах сирени разнёсся по всей квартире лёгким шлейфом. Пенелопа, бросив попытки сделать из своих волос нечто терпимое, помыла яблоко и стояла на кухне у окна, наблюдая за рассветом. Солнце плавно выходило из-за крыш многоэтажных домов, поглощая шипастые антенны, сглаживая их концы, рассыпая лучи во все стороны, кабы приветливо заглядывая в каждое окно, посылая солнечных зайчиков, осыпая всех и каждого тёплыми поцелуями. Пенелопа, обняв себя одной рукой, прижала яблоко к щеке и безжизненно, бесстрашно смотрела на обжигающее солнце, будто желая отдать большому золотому гонгу своё зрение.       Никто из них не обронил и слова.       Чужие друг другу люди.       Не в том месте, не в то время.       Он – это дом. В нём темно. Она – это мерцающая свеча, а вокруг – пугающие и шепчущиеся тени. Скрипят половицы, стонет трухлявая лестница, захлопываются открытые двери и ветер визжит в приоткрытое окно.       Пенелопа лежала в кровати на спине, глядя в потолок, наблюдая за танцующими тенями. Затем она обратила взгляд на спину Джона, и надкусила яблоко. Ей пора уходить. Она сейчас доест яблоко и обязательно уйдёт.       — Потанцуй со мной, — подавленно обратилась Пенелопа к Джону, который не поспешил показать ей своего лица. – Я ни с кем никогда не танцевала. Даже на выпускном в школе. Хотя был один парень, но танцевал он со мной потому, что я ему не дала шанс отказаться. Он танцевал со мной потому, что не мог танцевать с девушкой, которая ему нравилась. Понимаешь? Я знаю, что ты не танцуешь. И если мне не суждено почувствовать себя желанной с тобой, то хотя бы притворись, что я тебе нравлюсь. Нравлюсь до такой степени, что ты готов со мной потанцевать.       Пенелопа отложила яблоко и вскочила на ноги, однако замешкалась, зная, что не переживёт очередного отказа. Джон подошёл к такой зажатой и скованной Пенелопе, осторожно положив руку ей на изгиб талии. Россыпь солнечных веснушек, ярко горящие адовым пламенем волосы и кожа цвета парного молока. Джон обнял её. Пенелопа заглянула в его малахитовые глаза. Словно два драгоценных смарагда, она блестели в полумраке, что разразился между ними, но уже рассеивался, высвобождая яркие лучи надежды. Ей были чужды прикосновения, она воспринимала их с холодной дрожью, и, если бы не сильные руки Джона, она, сотрясаясь в ядовитой лихорадке, развалилась бы на части. В голове закружилось, загудело. Она положила голову Джону на плечо, прижавшись лбом к его шее, прикрыла глаза, сделав глубокий вдох. Знакомый сладкий запах, напоминающий жаркое лето, жёлтые колосья широких и бескрайних полей, скороспелые яблоки на земле, тихие вечера, когда небо обсыпало мелкими звёздами и созвездиями, узкая извивающаяся вниз тропка, ведущая прямиком на луг в гости к полевым цветам.       Крыжовник.       Джон нервничал. То ли он раскачивал Пенелопу, то ли сам покачивался от напряжения, и вот-вот сиганёт вниз, но отпускать эту женщину не стал. Её руки обвились вокруг него, заключив в крепкую ловушку, из которой, предположительно, никак не выбраться, да и Джон едва хотел. Может, не стоит ожидать слишком многого от чувств? Они возникают из ничего и исчезают невесть куда. Мы всегда будем несчастны из-за их отсутствия и будем страдать, когда они будут в избытке. Так ли иначе, страдающие никогда не найдут покоя даже в объятиях, считающееся тихой, безопасной гаванью. Джон шумно втянул в себя воздух, закрыв глаза, мысленно просматривал воображаемый фотоальбом, где полно цветных фотографий Селин. Непослушные страницы не подчинялись ему, с шумным эхом, отдающимся в невесомой тишине, они вдруг забунтовали, перелистывались сами по себе с такой скоростью, будто под влиянием вентилятора, и тяжёлая кожаная обложка с треском захлопнулась. Сверху с шелестом посыпались палароидные снимки, танцуя и изгибаясь, плавно достигали невидимой земли. Джон поднял одну фотографию, однако не имел понятия, что именно на ней изображено. Он собирал снимки, ползая на коленях, внимательно осматривая всё вокруг, чтобы не пропустить ничего. Джон осознал, какой пазл ему предстоит собрать и начал возиться с ним беспрекословно, соединяя подходящие части, создавая небольшой кусок от решаемой головоломки.       Он очнулся, когда входная дверь захлопнулась. Стоя лицом к зеркалу небольшого шкафа-купе, опустив руки по швам, Джон убеждал себя смириться с навязчивым ощущением внезапно нахлынувшей тоски. Будто он пятилетний ребёнок, у которого одолжили игрушку, но обещали вернуть, как только он улыбнется. Ни грустно, ни радостно, только лёгкое осадочное предчувствие, что это его не удовлетворит. Если бы у него отняли конфету, то маленький Джон наверняка бы расплакался, даже пал бы в истерию, не пытаясь слушать расказни сердитых родителей, которые постоянно твердили ему о кариесе и лишнем весе. Ребёнок не понимает, что такое лишний вес, однако он прекрасно знает, что бывает, когда отнимают игрушку или конфету. Джон почувствовал эфирное недомогание, словно лёгкий голод по утру, когда ещё сонный, однако организм трубит обратное. А когда ешь по первому зову желудка, то начинает подташнивать и особого удовольствия от еды не получаешь.       Джон зашёл в соцсети и увидел, что Пенелопа онлайн. Он уже набирал текст с просьбой вернуться, но остановился и всё стёр. Несправедливо. Это было бы несправедливо. Пока перед глазами образ его нежной Селин, он не в праве просить Пенелопу остаться подольше. Джон швырнул сотовый на кровать, но тот, отпружинив от матраса, сделав кульбит в воздухе, отскочил на край и скользнул вниз, упав на пол с характерным грохотом. Джон пошёл на кухню и поставил чайник. На столе стояла тарелка блинов. Один лежал сверху, надкушенный. В чашке давно остывший кофе. На табуретке – большая миска с некрасивыми яблоками. Джон почувствовал отсутствие Пенелопы сильнее, чем ожидал. Молча вымыл посуду, доел блины и взял одно яблоко. Вытерев его футболкой, надкусил и его вкусовые рецепторы взорвались ярким фейерверком сочности сахарного вкуса. «Чёрт, а эта женщина была права», — молниеносно пронеслось в мыслях Джона, и он тяжело вздохнул. Не рассчитав силы, кусок попал не в то горло и Джон раскашлялся до самых слёз, и покрасневшего лица. Пенелопа ведь ушла в его вещах, потому что не решилась надеть то платье, что ей так не к лицу. На прощание она пообещала выслать вещи почтой, когда постирает. Без обратного адреса. Она же знала, где жил Джон Пастернак, так почему он не мог узнать, где жила Пенелопа Моран?       И кто тут ещё несправедливый.