Сяк и Так

      Пробираясь сквозь высокую зелёную траву, ощущая на лице каждое её неприязненно резкое прикосновение, что оставляло на коже тонкие зудящие царапины, отмахиваясь руками от назойливых мошек и букашек, раздирая в клочья нависший густой и непроглядный туман, Пенелопа со спёртым дыханием пыталась найти край жестокому полю, ловко перепрыгивая взведённые мины, не зная, куда в следующий раз ступит её нога и чем подобное обернётся в результате. Словно бегущая на ощупь с завязанными глазами, полагаясь на интуицию и шестое чутьё, брела она, не ведая порогов, вслушиваясь в лунное постукивание её сердца. Оно, будто таймер заряженной бомбы, пульсировало и стремилось вырваться из груди, больно досаждая хрупким рёбрам.       Оно, как ручная граната без чеки, вот-вот должно рвануть и окрасить мирное поле колосья в багровые оттенки. Полевые фиалки превратятся в вьющееся кровавые ошметки, а Ведьмин цветок – в настоящее неистовое проклятье злой колдуньи, которая решила повергнуть никем не тронутый клочок земли в настоящий хаос дребезжащей горячей скверны. Ромашки уйдут в землю, как уйдёт в землю и только что распустившийся причудливым цветком клевер. Колосья превратятся в огненные языки пламени, что сожгут солнце и затянут небо чёрными тучами. Воздух наполнится удушающей гарью и всё в этом месте вспыхнет голубым мерцающим адовым огнём, который приманит изголодавшихся стервятников, учуявших сладкий запах мёртвой плоти, а за ними последуют и главные чёрно крылые падальщики. А дальше – густые смоляные круги на истлевшем когда-то поле.       Босые ноги натыкались на скошенную зелень и старые раны вновь открывались. Некогда девственное место превратилось в невероятное поле боя с самим собой, будто начертили круг из соли, приказав в нём оставаться, пока не познаешь собственную сущность. Круг из соли, изъятой из многочисленных страданий, рвений, необузданных и несбыточных желаний, подавленных эмоций, невысказанных слов и недоказанных чувств; круг из самобичеваний, саморазрушений, самоистязаний, оставляющих после себя горстки дымящегося пепла, превратившийся в невероятно крепкую зеркальную клетку. В зеркала бьются, словно в запертые двери, разделяющие реальность и сознание, рассвирепевшие внутренние чудища, почувствовавшие запах свободы, вырвавшиеся из глубинного заключения, порвав прочные цепы, что связывали их; они извлекли из своих тел толстые иглы, некогда парализующие их движения и мысли, настоящие желания; иглы, что подавляли их неистовый голод. Нет углов, чтобы туда забиться, и ни единого проблеска света, лишь стянутый в одну точку потолок и отражения, стирающие границу реальности и сознания, — что бывает, стоит лишь снять повязку с глаз и затаить дыхание. Кровавые отпечатки стоп из-за раскрывшихся ран на зеркальном полу, и вот выходит первый страж внутренней преисподней.       Облачённая в старое синее батистовое платье из прошлого викторианского века, прикрываясь бархатным веером с кружевной каймой, исхудалая с осанкой графини и бледной аристократичностью, придерживая платье рукой в кружевной красной перчатке, она показала свой коричневый башмак, ступая на зеркальный пол. Стукнув, сошлись её каблуки, и дверь в глубинную бездну заросла ядовитым плющом. Высокая строгая причёска скрывала кокетство её чёрных волнистых прядей. Глаза притягательно блестели, словно два красных рубина на белом полотне. С шелестом платья и с кошачьей грациозностью она опустилась наземь, и коснулась пола. Вдруг тесная зеркальная комната преобразилась в просторную гостиную с камином, где уютно потрескивал огонь. Он был более дружелюбным, практически живым, но касаться его было нельзя. Он тоже мог укусить. За окном – в небе, щедро усыпанное мелким звёздами, царила глубокая ночь.       Она опустила сложенный веер на колени и подняла, полный негодования и недоумения, взгляд на Пенелопу. Фарфоровая кожа плотно обтягивала её лицо, подчёркивая остроту скул. Она, словно была слеплена из глины каким-то умелым художником, поражающая симметрия её естества пугала и завораживала одновременно. Пенелопа почувствовала тяжесть в кистях рук. Длинные, извивающиеся цепи хаотично расположились на полу, а их концы тянулись к вееру Стража.       — Ты сковывала нас, а теперь мы сковали тебя, — грозно произнёс потусторонний детский голос. – Мы хотим, чтобы ты почувствовала то, что чувствовали мы. – Детский, мужской и женский голоса плавно сливались во вьющуюся дребезжащую тревожную трель. Непоколебимый страж напоминал одну из статуй в райских садах: облачённую в мрамор душу, что стремилась обрести мягкость, вырываясь наружу, образовывая трещины в плотном камне. Истерзанное стараниями естество застыло на полпути к свободе, как музыка, заключённая в камне, обрастая мхом цвета огня, напоминающий кровавые реки, просочившиеся сквозь лопнувший сосуд.       Пенелопа неотрывно смотрела на стража, пытаясь отыскать в нём знакомые черты. Может, он похож на человека, ранее приходившего в её жизнь и также бесцеремонно её покинувшего? Может, это просто лицо, вырванное из толпы? А может… очертания лица стража обретали иную форму, совершая невиданные прежде метаморфозы.       — Ты заперла меня, понадеявшись, что я не выберусь? – со сдавленным и хриплым возмущением обратился к Пенелопе страж. – Твои несбыточные мечтания, подавленные желания, неоправданные надежды – они сейчас сковали тебя, а я – всему источник.       Пенелопа нервно проморгалась, оценив состояние своего скованного тела. Страж крепко сжал в руке веер и цепи угрожающе забрюзжали, жалобно заскрипели, испугано завизжали. Холод и отчаяние она увидела в его глазах. Неодобрение, неприязнь, желание разрушать, и мелкий проблеск сочувствия, что не позволял совершить очередную глупость.       Страж душевной преисподней казался гораздо умнее, заключившего его. Он схватил цепи одной рукой, будто они были податливым пучком полевых цветов, и дёрнул их на себя, подрывая Пенелопу с места, как тряпичную куклу, подтягивая её к себе и ледяной хваткой смыкая пальцы на её горле.       — Невысказанные слова, недосказанные мысли, малодушие и ненужные терзания, — с угрозой пробурчал страж, захлебываясь мужским глубоким голосом. – Я даже не чувствую запах страха. Ощущаю лишь душистый аромат разлагающейся плоти и слышу булькающий рой опарышей в твоей грудной клетке. Там же должно быть сердце, не так ли?       — Чего ты добиваешься? Если вы выбрались, значит, можете поквитаться с тем, кто вас запер, — с безразличием сказала Пенелопа, не отворачивая взгляда. Красные глаза – это всё, что оставалось от стража. Сильная рука, удерживающая её в воздухе, богатые одеяния на совершенно пустую оболочку, искривленные в отвращении тонкие губы, набирающие очертания пухлых, мерцающее лицо, словно голограмма. Будто Пенелопа смотрелась в то самое зеркало, откуда никто, на самом деле, не выходил.       — Тьма сгущается над тобой. Добровольно хочешь стать её пленницей? Как мы?       Перебои в энергоснабжении заставили голограмму переключиться на другое лицо.       Джон недовольно хмурил брови и морщил нос, кривился и ухмылялся, словно знал, что именно он был единственным светлым, и сильным звеном в её пустеющей груди. А что, если это просто потому, что Пенелопа не осмеливалась смотреть в глаза себе? Жить во тьме, без понятия, сколько коридоров, ухищрённых закоулков, крутых лестниц и страшных комнат в ней есть – обречение на скитание в поисках неугасимого проблеска света. Лабиринт Минотавра в потёмках. Искать то, что уже давно под рукой. Стоит лишь её протянуть. Пусть огонь укусит, но Пенелопа сможет почувствовать себя живой, изгнав из сердца трупных червей, и поселить в образовавшейся дыре то самое неугасимое пламя.       Она потянулась к камину, как только цепи ослабли достаточно, чтобы она смогла коснуться огня. Языки пламени расходились в стороны, с острым опасением прикоснуться к ней, чтобы не погаснуть, но Пенелопа оказалась настойчивей: она обманула уворачивающийся язык, обхватив его с другой стороны, ловко изогнув руку, насколько позволяли сковывающие цепи, и взяла пылающую горсть раскалённых углей. Она обратила снисходительный взгляд на стража. Она могла бы швырнуть угли прямо ему в лицо, обжечь и содрать с него маску, чтобы рассмотреть его истинное обличье, однако Пенелопа уже знала, что скрывалось за сотнями других личин – она сама. Она бы уподобилась всем остальным, совершив преступление против самой себя, дополнительно унизившись и оскорбившись. Пенелопа разделила горсть в две руки, натирая углями цепи, вслушиваясь в их яростное шипение, с которым они исчезали, разъедаясь отчаянным жаром.       — Я понимаю ваш гнев, — обеспокоенно обратилась она к стражу, как только исчезли последние длинные змеиные хвосты некогда крепких кандалов. – Понимаю, потому что тоже гневаюсь. Однако это не даёт мне права обижать вас, — коснувшись ладонью холодного лица, искажённого гримасой болезненной горечи, она вымучено улыбнулась. – Три зверя в одном и разгневанный – самый несчастный. Я вижу второго в твоих огненных глазах. Он сидит на лугу в окружении жёлтых одуванчиков и смотрит в голубое, безоблачное небо, выискивая в нём веселящихся птиц и пытаясь смотреть на разжаренное солнце, прикрывая ладонью глаза. В ногах – мольберт и палитра смешанных оттенков, а холст белый-белый, как первый, незапятнанный чужим присутствием, снег. Золотистые волосы раздувает тёплый ветер, а у подножья – озорной ручей, разливающийся под камнями, без мочи сдвинуть их с места, однако делая на них едва заметные зеленоватые причудливые узоры из мха. Я вижу, что он, не познавший ещё ни гнева праведного твоего, ни разочарований третьего зверя, умеет писать картины только в светлых тонах. Изолированный, отгороженный, в безопасности он не знает течение времени, поэтому цветы, окружающие его, никогда не погибают. Я вижу по ту сторону горизонта третьего зверя, беспомощного и голого, прикованного к скале крепкими лианами. Он нем и слеп, и чувствует одну лишь боль. Зачем ты приковал его туда? Я могу блуждать по лабиринту вечность и однажды мне удастся из него выбраться, а он не сможет, потому что всё, что он знал – это болезненные мучения. Ты обвиняешь меня в малодушии, но посмотри, что сам натворил? – Пенелопа смотрела на себя саму с красными глазами, что выражали одну ненависть и омерзение. – Ты вырвался на свободу, но знаешь ли ты, что с ней делать? У вас нет убежища, вы лишены дома, и я готова предоставить вам кров. Я не буду заковывать вас в кандалы снова, зная, что внутренняя бездна на самом деле не бездонная.       Страж махнул веером, образовывая едва заметную воронку собравшегося ветра, усадив её Пенелопе на ладонь, и с треском свернул веер, раздувая в воронке синий огонь. Тлеющий, несмелый, он мягко обволакивал собой каждую спираль ветра, пульсировал и вибрировал в руках Пенелопы, острым концом стремясь рассечь в ладонях кожу, и раздробить кости. За окном просветлело. Старые диковинные настенные часы пробили полдень. Огонь в камине погас. В зеркалах, прежде накрытые траурными платками, теперь освободившееся от них, появились отражения. И Пенелопа стянула с глаз повязку. Она лежала в высокой траве. Ей на лицо села Божья коровка, а в ногах ветер шевелил колосья.