пролог
28 декабря 2020 г., 19:47
Мерно срывающиеся с конца ржавого крана капли уныло вторили бьющему в окно дождю. Время словно остановилось в этой маленькой тускло освещённой ванной комнатке, а воздух с каждой минутой становился всё более густым и вязким.
Блёклый свет старой лампочки лёгким полумраком окутывал ссутуленную фигурку девятнадцатилетней девушки, осевшей на холодном кафеле. Пустые зелёные глаза бездумно скользили по обстановке помещения, не задерживаясь ровным счётом ни на чём.
Когда напряжение в комнате достигло своего апогея, брюнетка судорожно втянула ртом воздух, сбивая размеренный ритм дыхания и открывая глаза.
Как в замедленной съёмке, она осторожно поднимается с промёрзшего пола, придерживаясь за стену, и на дрожащих ногах подходит к зеркалу над раковиной, вцепляясь тонкими пальцами в последнюю. Она закрывает глаза сразу же, как только фокусирует взгляд на собственном отражении — просто больше не может этого видеть.
Дрожащие руки вслепую нашаривают уже почти ставшую родной пачку лезвий и нетерпеливо вытаскивают одно, параллельно срывая оболочку и задерживаясь лишь на секунду — по голове молотком ударяет мысль о том, что это конец. Самый настоящий конец. Самый последний шаг на пути в пропасть и самый последний шанс остановиться.
Второй вариант развития событий отлетает, отброшенный другой, до боли впитавшейся в сознание мыслью — уже слишком поздно. Всё зашло слишком далеко, пути назад уже нет.
Снова глубокий вдох и плотно зажмуренные глаза. Она справится. Она стойко выносила всё, что подкидывала ей жизнь всё это время, у неё определённо хватит сил закончить это всё, просто не может не хватить.
Столько терпеть, чтобы сдаться, когда всё закончится, какая ирония.
Брюнетка через силу размыкает веки и сжимает лезвие запотевшими пальцами, чувствуя, как обжигающе острый металл впивается в кожу, чуть отрезвляя.
Руки уже почти не дрожат, и она подносит лезвие к предплечью, взглядом находя явно выделяющуюся на мертвенно бледной коже полоску вен. Одно резкое движение и всё закончится.
Всего одно.
Это же так мало, чёрт возьми, просто возьми и сделай это.
И она делает. Вгоняет ледяной металл в плоть, с шипением втягивая в себя воздух. В голове невольно всплывает мысль — это больнее, чем в прошлые разы, — но сознание резко уплывает, оставляя в голове смутные обрывки последних воспоминаний. Секунда — и её хрупкое тело падает на мраморно белый кафель, разбивая колени и погружаясь в темноту.
добить поддержать его. Не стало. Не лечит.
Вся его семья справлялась — кое-как, через силу и сцепив зубы, но справлялась. А он тонул. Захлёбывался в собственном отчаянии, методично опускаясь на дно.
Он не мог жить дальше. Не имел права. Думать, дышать, существовать — всё, что он делал, было чужеродным и дико неправильным без того, кто, казалось, делил с ним на двоих жизнь.
Перед глазами под стать мрачности мыслей предстаёт день похорон — в чёрно-белом ворохе плачущих лиц яснее остальных выделяется одно — белое, как мел, но почти живое лицо брата — обрамлённое неизменными огненно-рыжими волосами с россыпью веснушек на впалых щеках.
Всё было настолько нереальным, что начинало смахивать на неудачную шутку — казалось, ещё секунда, — и он очнётся, откроет ясные голубые глаза с привычно задорными искорками и посмеётся над выражением лиц всех присутствующих, поверивших в столь бездарный спектакль.
Но он не очнулся. В мозг с сумасшедшей чёткостью впечаталась секунда осознания — страшного, накатившего неожиданно и в одно мгновение сломавшего его мир. Он впервые с такой ясностью понял, что его больше нет.
Дальше всё как в тумане — сковавший тело чистейший ужас, резкая нехватка кислорода в лёгких и душащая, подкатывающая к горлу паника. Всё смешалось в один огромный серый комок, и он уже не помнил, как добрался до их квартиры и в полнейшей прострации рухнул на кровать, с трудом дошагав до последней. В голове — полнейший туман, в сердце — ноющая боль и чувство невосполнимой утраты.
Сон так и не пришёл, вынудив его пролежать несколько часов за меланхоличным разглядыванием потолка.
Как оказалось позднее, — хуже вполне себе могло быть.
По-настоящему страшно стало через неделю — он видел его в каждом углу, не мог есть и совершенно перестал спать — стоило ему закрыть глаза, как под веками тут же возникало до боли родное лицо, так похожее на его собственное. Непривычная тишина в квартире давила, разъедала изнутри и не позволяла дышать, путая мысли в бесконечный клубок бессвязных фраз.
Он начал думать вслух, чтобы не сойти с ума, и это помогло, но сердце больно ёкало каждый раз, когда в ответ он получал лишь горькое напряжённое молчание.
Они всегда заканчивали фразы друг за другом.
Он сутками неподвижно лежал на кровати, сверля потолок с поразительной настойчивостью, вставая лишь тогда, когда конечности сводило настолько, что пролежи он дольше — и вряд ли встанет вообще когда-нибудь. Не то чтобы его это сильно беспокоило, но умереть лёжа в собственной кровати в очередном приступе жалости к себе было слишком даже для него.
Иногда он бесцельно слонялся по квартире, вслух считая до бесконечности — это хоть как-то помогало не терять ощущение реальности — оглушающая тишина будто немного отступала, делая крошечный шаг назад, но её отголоски паутиной тонких звенящих нитей опутывали каждый угол, словно призывая затеряться в этой призрачной иллюзии обманчивого покоя, раствориться в обволакивающем сознание молчании, медленно и мучительно сводящем с ума.
Но самое ужасное определённо начиналось с наступлением ночи. Стоило только солнцу скрыться за горизонтом, как город окутывало пугающим мраком, заползавшим в каждое окошко и каждую щель, прогонявшим последние золотистые отблески света, испуганно скачущие на бледных стенах и потолке.
Темнота скреблась в дверь его больного сознания, забираясь глубже, проникая в самую суть, вытаскивая на поверхность лишающие рассудка и заставляющие корчиться в мучительной агонии мысли.
Он раз за разом умирал, пожираемый страхом, путавшим мысли и загонявшим в лабиринт беспросветного отчаяния, лишая путей отступления и надежды на спасение.
Он натурально сходил с ума — и он прекрасно понимал это, даже не пытаясь сопротивляться и лишь терпеливо ожидая рассвета, под напором которого отступала и тьма, и страх, отпуская его голову и позволяя выдохнуть чуть свободнее. Он намеренно изводил себя, с головой окунаясь в омут собственных кошмаров, захлёбываясь, но не выныривая, отчаянно желая утонуть и погрузиться на дно.
Он наказывал себя — за то, что не смог ничего сделать, помочь, уберечь.
За то, что остался жив.
Это убивало хуже авады — потому что было куда мучительнее. Потому что не позволяло резко зажмурить глаза и испустить последний вздох быстро и безболезненно, не думая ни о чём. Потому что пронизывало тысячей иголок, проникало глубоко под кожу, яростно клокотало и съедало изнутри, рвя и мечась в грудной клетке, разрывая её болью при каждой попытке сделать вдох.
Конец был один — смерть. А вот ощущения совершенно разные. Но ему была нужна эта боль.
Ему было нужно чувствовать.
Такой была она, плата за победу — каждый глоток воздуха отдавался жгучей болью в сердце, растекался по венам осознанием того, что те, кто отдал свои жизни за то, чтобы они дышали, не могут позволить себе того же. И он упивался этим чувством, ныряя в пучину траура, задерживая дыхание и ярко ощущая болезненное жжение в лёгких.
Вот только задохнуться не получалось, и его вновь и вновь выбрасывало на берег, оставляя беспомощно лежать и хрипеть от нехватки кислорода.
Ему подарили жизнь, вот только что делать с ней дальше не сказали, бросив одного на пепелище счастья бороться с его собственными демонами, сгрызающими его нутро до костей.
Он чувствовал себя ребёнком, оставленным родителями — такой же одинокий и запуганный, спрятавшийся в своём крохотном мирке на радость монстрам в шкафу. Вот только он уже лет десять как не ребёнок, а монстр из шкафа давным-давно перебрался к нему в сердце, крепко засев там и пустив корни, сливаясь с сущностью его самого.
С размаху захлопнутое ветром окно выдергивает его из кошмаров наяву, уже давно ставших чем-то обыденным, и заставляет отнять руки от лица и поднять голову, оглядываясь в поиске чего-то, что натолкнуло бы его на мысль о количестве времени, проведённом в подобном положении.
Когда голубые глаза обводят комнату и не находят ничего полезного, он вновь роняет голову на колени, зажмуриваясь от резкой боли, давшей о себе знать где-то в районе его затылка.
Длинные пальцы в привычном жесте запутываются в рыжих прядях, и из его губ наружу просачивается тихий стон беспомощности, уже принимавшей его в свои объятия как родного.
Ты заслужил это. Наслаждайся.
Он тщетно пытается отогнать проскочившую на задворках сознания мысль, но та лишь упорно возвращается, с поразительной настойчивостью пробивая себе путь в его мозг, забираясь всё дальше и проникая глубже.
И он не выдерживает — резко вскакивает с места, чуть пошатывается от секундного ощущения темноты в глазах и, сбивая углы, быстрым шагом направляется на кухню, где осталась его палочка.
Адреналин в крови подскакивает до невообразимых показателей, а глаза наполняются почти что маниакальным блеском, выдавая врождённую азартность его натуры даже сквозь искалеченную душу. Все мысли о неправильности происходящего улетучиваются из его головы, предоставляя его судьбу на попечительство момента и случая.
Вслепую шаря руками по каменным столешницам и тумбочкам, он лишь спустя пару минут находит то, что искал, ощущая неимоверное успокоение от нахождения гладкого древка в ладони.
Чувство контроля над ситуацией опьяняло, рука крепко сжимала палочку в трясущихся пальцах, а голова абсолютно не соображала, оставляя в его мозгу яростно маячившую идею, которую в спокойном состоянии он бы явно не одобрил.
Напомни, когда последний раз ты был спокоен?
Он в предвкушении облизывает пересохшие губы, как вдруг чуть не роняет палочку от громкого хлопка, раздавшегося предположительно откуда-то из ванной.
Рука крепче сжимает оружие в побелевших пальцах, его глаза мгновенно теряют яростно горевший в них запал, и парень на негнущихся ногах подходит к последней двери по правую от него сторону, выставляя руку с палочкой перед собой.
Осторожно обхватив дверную ручку, он выжидает пару секунд, после чего дергает её на себя, мигом собирая все свои мозги в кучу для того, чтобы максимально быстро оценить ситуацию. Когда ему всё же удаётся это сделать, он с минуту разглядывает открывшееся ему зрелище, после чего хрипло выдыхает:
— Какого чёрта?
***
Было паршиво. Что на улице, что на душе. Крупные дождевые капли отбивали на холодном промокшем асфальте какое-то убогое подобие похоронного марша, очевидно посвящённого хорошей погоде в Британии, а солнце даже и не помышляло о том, чтобы вернуться к своим прямым обязанностям. И это чертовски раздражало. Раздражала эта неправильная и невыносимая серость, ощущение вязкой пустоты и всё то, что так тщательно пряталось под маской беззаботности, являя собой разодранную до костей душу. Сравнение было на редкость удачное — тысячи людей сейчас точно так же пытались скрыть всю гнетущую и разрывающую на кусочки боль, словно солнце, отчаянно светящее прямиком до тех пор, пока не окажется погребённым заживо под скопищем грузных свинцовых туч — всего, что в один момент проливается ливневым дождем и остервенело бушует свирепыми всполохами грозы. Потому что ничто не может длиться вечно. И это глупое и совершенно иррациональное притворство тоже. Потому что война не обошла стороной никого. Рыжий парень обессиленно сгорбился над зеркалом в ванной, впериваясь взглядом в осунувшееся лицо, не выражавшее ничего, кроме бесконечной усталости. Дыхание резко спирает при воспоминании о времени, когда он еще не был таким — и он рвано выдыхает, резкими, почти что судорожными движениями открывая кран и первое время вслушиваясь в неровный мотив бьющей воды. Резко вздрагивая, он набирает ледяную воду в ладони, расплескивает её по серому лицу, пытаясь прийти в себя. Но было уже поздно — из гладкой зеркальной поверхности ему в глаза смотрел долговязый парнишка с золотистой россыпью веснушек на щеках и улыбкой до ушей. В голубых глазах явно читалось осуждение. В голове крутилась одна единственная мысль, даже допускать которую было невыносимо больно, не говоря уже о том, чтобы принимать как реальность, или, не дай боже, произносить вслух. Горькое, душащее осознание — это он когда-то. Когда-то, когда жизнь казалась простой и понятной, до безумия яркой и красочной, и радоваться ей было чем-то само собой разумеющимся. Когда-то, когда ему было с кем делить эту самую жизнь. Он крепко сжимает зубы и, почти не осознавая, что он делает, впутывает пальцы в заметно отросшие волосы, отчаянно стараясь не взвыть. Больно. Как же чертовски больно. Насилу заставляет себя оторвать глаза от зеркала, в котором ему вот уже почти год мерещился несносный рыжий сорванец, и с еще большими усилиями наконец покидает ванную чуть шатающейся походкой. На ощупь и по памяти он с горем пополам доходит до своей спальни — привычно пустой и холодной, такой, какой она неожиданно резко стала почти год назад. Кулак сходу врезается в шершавую поверхность стены, разбивая костяшки пальцев в кровь, на белоснежном фоне выглядевшую особенно жутко в ледяной темноте помещения. Он с шипением втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы, ощущая неприятно покалывающее раздражение на месте удара, и уже было собирается сделать это ещё раз, но останавливается и, резко обессилев, сползает на промёрзший пол. Сквозняк легко, почти невесомо перебирал потускневшие рыжие пряди, пока сам парень уткнулся лицом в ладони, задыхаясь и вжимаясь спиной в неровную поверхность штукатурки, словно это могло помочь воспалённому сознанию вернуть способность ясно мыслить. Не помогло. Напротив — тишина молчаливых стен угнетала, темнота подбиралась всё ближе, смыкалась над головой, наступая на горло, перекрывая кислород и сжимая в тисках страха — совершенно необоснованного, иррационального, и от того ещё более дикого. Воздуха катастрофически не хватало, из-за чего голова начинала кружиться, а в горле пересохло. Перед глазами картинка веснушчатого мальчишки резко сменилась другой, ярко контрастирующей с предыдущей своей мрачностью и немым ужасом вперемешку с почти безумным отчаянием. Скопление рыжего семейства в Большом зале и холодное безжизненное тело когда-то задорного и жизнерадостного парня, ныне опустевшими глазницами глядящего в потолок с едва заметной и уже почти остывшей улыбкой на губах. Круговорот лиц и рыжих макушек перед глазами, непонимание и отрицание происходящего, осознание – резкое, болезненное, ледяной волной накатившее так неожиданно и ударившее так точно и до невозможности мучительно, сломав его до основания. Момент, с поразительно садистской точностью отпечатавшийся на подкорке, являющийся самым страшным его кошмаром, не отпускающим до сих пор. Момент, который представал перед глазами каждый раз, стоило ему оказаться один на один со своими мыслями. Загнанный в угол темнотой и рвущей до основания болью, он из раза в раз сходил с ума, по кругу переживая свой личный ад, мечась по комнате как раненый зверь, в поисках выхода, которого не было. Он бежал — от проблем, от реальности, от себя. Тщетно пытался спрятаться от этих сочувствующе-жалостливых взглядов, «невзначай» заданных вопросов о его состоянии, неотступно преследовавших его весь этот чёртов год. «скоро станет легче», «время лечит» — твердили без умолку все, очевидно считая своим долгом
Примечания:
если вам показалось, что это слишком депрессивно - вам не показалось
