Петля Мебиуса. Игра разума

========== 5 ========== Человек в костюме стоял на четвереньках и рыл пальцами землю, щедро загребая черную плоть земли горстями. Земля забилась под ногти, изломанные до основания, въелась в кожу ладоней. Человек размазывал под носом грязь с кровью, что текла из разбитого носа, но продолжал копать собственную могилу. — Активнее, доктор Адлер, — голос хлестнул плетью по сгорбленной спине, — активнее. — Зачем ты это делаешь? — Déjà vu. — Потому что… «могу»? — после паузы ответил мужчина. — Потому что люблю вас, доктор Адлер? — Это не любовь, — прервал его бета, откидывая горсть земли. — Конечно любовь, — страстно. — Целостная, как инь и янь, неразделимая, как восход и закат, взаимодействующая, как протагонист и антагонист… Ив изогнул губы в кривой ухмылке. — Зря вы кривляетесь, доктор Адлер. Я - ваше альтер эго. Желанное, недостижимое и безусловно правильное. — Не мое, Морены. Слабенькое такое альтер эго… — Я творец, доктор Адлер. А вы лишь набросок, — голос стал ниже, интимнее. — Незавершенная композиция, которую следует закончить: навести линии жирным, оголить истину, одеть вас в страх… — Почему бы просто не убить меня? — уже догадываясь об ответе. Смех разбудил спящую тишину. От реки, на берегу которой стоял бета, повеяло осенним холодом, всполошенные шумом птицы недовольно подали голос. Человек вмешивался в их жизнь — нагло и бесцеремонно. — Просто? Ахаха! Ваш образ не дает мне спать ночами — избитый, замученный, с вывернутыми руками, в гробу. — Каждое слово метким уколом входило в грудную мышцу. — Незавершенная Галатея. Ив ощутил холод, скользнувший по позвоночнику змеей, набрасывающей на грудь толстые подвижные кольца. Разворот плеч дрогнул на мгновение, но в образовавшуюся брешь полезли склизкие щупальца страха, оплетающие горло и тело. Морена его мучил, лепил из него очередную жертву своей одержимости, пагубной любви. И теперь последователь, вдохновленный «работами мастера», хочет завершить его Мадонну. Чтобы «инь» обрел «янь», смерть — мемориал, а Морена — любовника. Бета сглотнул. *** Голым, на коленях стоял Ив Адлер перед черной неглубокой могилой, в которой уже лежали все его вещи, включая часы и телефон. — Это вся ваша жизнь, доктор. То, кем вы были, являетесь и то, кем вы никогда не станете. Что вы представляете из себя без оболочки? Пустыню с песками из пепла вашего сожженного прошлого? Испуганного мальчишку, надетого на альфий член? Заколоченное в гроб избитое до смерти тело? Наркомана, сидящего на пропофоле? Что вы такое, доктор Адлер? — Я — Ив Адлер, тридцать трех лет, психотерапевт в… — Ахаха! — громкий издевательский смех. — Вы - полотно с узорами, доктор Адлер, — тонкие пальцы коснулись обнаженной спины - там, где были длинные шрамы. — Требующее внимания полотно. — Ты хочешь, чтобы я сам это сделал, — тихо, осознав. — Сам. — Вы что, еще не поняли, что принадлежали ему с самого начала? С того дня, как он выбрал вас, такой блистательный, образованный, протуберанец среди потухших звезд. Ив повел плечами, ощутив вновь касание языка к голой коже, запах Морены, что лишал его способности дышать, сильные цепкие словно крючья пальцы на бедрах и его обжигающее сознание дыхание на своем затылке. Уголок рта нервно дернулся. — Он ждет вас, хочет вас. Только вас, — пошлый шепот с придыханием, прикрытые в экстазе глаза. — Вы пойдете за ним сами, потому что это сводит вас с умаааа, — протянул голос, знакомый до зубового скрежета. Адлер дернулся в сторону, оглянувшись. Тьма поглотила голос, как и фигуру из его кошмаров. Треск сухих веточек где-то там, во мраке настигшей его ночи, шелест наполовину опавшей листвы, блеск жала в руке, обтянутой черной перчаткой, острая, как бритва, обрекающая на изощренные муки улыбка, подчиняющая темноту своей воле. Ив сглотнул, ощущая, как внезапно заболели шрамы, словно вспоротые наново раны, как виски сдавило колючей проволокой, врастающей в плоть. Адлер подхватился, пошатнувшись, свалился в неглубокую собственную могилу и поперхнулся прилетевшей в лицо горстью сырой земли. — Нет! — как выстрел в одинокое небо мольба. Страх черной землей сыпался с краев, облизывая голые ступни, поедая ноги. Ив дернулся всем телом так, словно в него выстрелили, согнулся пополам пронзенный внезапной болью, упал на одну руку, и та сразу стала тонуть в земле, что прибывала сверху, снизу, с боков… Вторая рука обхватила голову, боль, что стальным буром врезалась в лоб, буквально довела его до помутнения рассудка. Он почувствовал, как задыхается, хватаясь за край сложенной перед ним одежды, как за спасительный круг. — Нет, нет… — шепот ослепленного тьмой разума, сверлящий затылок взгляд. Падение. Пустота. *** Прошло уже двадцать четыре часа с момента исчезновения Ива Адлера. Рене Моретти, до чертиков злой, сидел напротив детектива Хоука, проделывая в том дыру взглядом. Рядом с рукой альфы лежала небольшая кучка ручек и стилусов, сломанных надвое. Одна такая несчастная как раз хрустела в каменном кулаке главы Моретти, вот-вот собираясь расколоться. Все отделение законников передвигалось последние сутки на цыпочках, стараясь не то чтобы не дышать, но даже слиться со стенами и уже сломанными предметами интерьера, косо поглядывая на трещины в стене и тампоны в носу главы законников. Флер настроения Рене Моретти ощущался на физическом уровне, мгновенно захлопывая всем жадным до сплетен рты. Ясмани, тенью скользивший за спиной главы, с завидной регулярностью оттягивал воротничок сорочки, словно тот его душил. Хотя, возможно, так все и было. Ив Адлер вышел с работы как обычно, двинулся в сторону дома все тем же, заученным до последнего камешка на дороге маршрутом — он редко изменял привычкам. Охрана следовала за ним, не отставая. В какой момент все пошло наперекосяк, никто так и не понял, но когда автомобиль ищеек Моретти вынырнул из потока, Ив Адлер уже растворился в переулках улиц. Его чип отбился на пересечении границ третьего и четвертого секторов, а потом след затерялся. Барбатос умел быть хищным и умел быть благодарным, когда хотел. Жертвенная кровь, что омывала обглоданные временем кости, горные хребты, напитывала хрусталь кроваво-красным удивительным цветом. Цветом, что покрывал вершины скал и склонов красными маками, багряной рекой спускаясь к подножию хрустальных стен города. Барбатос чавкал, пожирая предложенную плоть, и облизывал испачканные в ароматной крови пальцы. Смерть кокетливо поигрывала ножкой в черной узкой туфельке на багряном пике, наблюдая за тем, как галантный Барбатос разделывает для нее очередную жертву — душу отдельно, а плоть отдельно. Смешать все с болью, страхом и слезами, водки по вкусу и цветок мака в завершение композиции. Подавать на серебряном блюде с кусочками плоти. Смерть пила через соломинку чужие жизни, закусывая умерщвленной с особой жестокостью плотью — лакомство, достойное сгинувших богов. Богов, что не гнушались нанизывать головы проглоченных на острие пик, требовать жертвовать им еще и еще — моложе, роднее, ближе. Им, как и Смерти, нужны дары и поклонения, молитвы и пляски в адском пламени, крики и вакханалии. А взамен эти истуканы дарили жестокость, боль и наказания, называя все это благодатью. Барбатос был на их фоне просто искренним простаком — большим медведем, который жадно рвал предложенное, пряча в складках своего меха чужие тайны. «Я тебя убью», «Я тебя убью», «Я тебя убью» — отчетливо слышалось в напряженном до предела воздухе, в гробовой тишине и монотонном стуке клавиш на компьютерах, в глухом шуме вентиляции, в сменяющихся картинках на голографическом дисплее. Настроение Моретти резало по нервам, словно пенопласт по стеклу — до крови из ушей, до заикания. Детектив Хоук нарочито спокойно вынул из носа насквозь пропитавшиеся кровью тампоны и заменил их новыми. Под глазами уже залегли тени намечающихся синяков. Хруст очередной сломанной ручки прозвучал словно выстрел в упор в каждого присутствующего законника. В офисе не осталось никого, кто бы не вздрогнул при этом звуке. — Сэр, мы нашли его, — в кабинет влетел парень с папкой в руках. Он быстро кинулся к дисплею и ловкими тонкими пальцами стал набирать комбинации цифр, выводя нужный квадрат карты. — Пять минут назад поступил сигнал с дрона номер 34. Он проверял квадрат номер семь в четвертом округе. Это возле Черной реки, практически на границе с округом номер пять, — быстро докладывал он. — Внимание привлекло тело на земле. В земле, — быстро поправился парень, тыкая пальцем в карту и выводя картинку с камеры дрона-охранника. — Место безлюдное, скрытое от остальных. Приближение камеры помогло считать штрихкод на лопатке, — еще пара движений над поверхностью экрана. «Ив Адлер. 33 года…» высветилась вся личная информация. Рене Моретти подлетел к экрану, вцепившись в него взглядом. Ив. Голый Ив лежал в наполовину засыпанной землей яме. Голова повернута в сторону, лица не видно, но рыжая коса, порядковый номер, что набил ему альфа, буквально кричали о том кто перед ним. Было непонятно, дышал ли Адлер, и альфа еле сдерживался, чтобы не оторвать тараторившему данные мальчишке голову. Рене увеличил изображение, душа в себе желание сорваться с места. За Ивом уже едут. Он все равно не успеет вовремя. Рядом Ясмани по телефону вполголоса отдавал краткие приказы личным ищейкам Моретти, реанимационная капсула была на подлете. Он видел постоянно всплывающие сводки, отчеты, цифры и не отрывал взгляда от экрана, ощущая клокочущую злость, ярость и бессилие. Что может быть страшнее бессилия? Для Рене Моретти — ничего. А этот негодный мальчишка, возраст которого уже перевалил за третий десяток, с завидной регулярностью заставляет чувствовать альфу это разрушающее внутреннюю гармонию чувство. Высушивающее, рвущее на куски, выламывающее руки чувство. Он не хотел терять контроль, как в прошлый раз, но с удовольствием сделает это, если его идиот не вернется домой. Живым. В левом уголке дисплея таймер быстро отсчитывал время прибытия реанимкапсулы и законников. Альфе казалось, что его терпение обнуляется с той же скоростью. Еще немного — и на экране высветится зеро, а его выдержка лопнет как мыльный пузырь и утащит в образовавшуюся черную дыру всех, кого только сможет. Прошло уже четырнадцать дней с официального объявления подражателя. А законники все тыкаются носом как слепые котята в полное отсутствие улик. Ив стал плохо спать. Вместо сна он пытался занять себя работой, непрерывно печатая на компьютере, головные боли усилились, и Рене не нужно было ни о чем спрашивать, он и так это понимал. Нервное напряжение и облизывающий пятки страх доводили Адлера, не поддавались ни контролю, ни алкоголю. Легче победить чужих демонов, чем своих. Рене это также знал. Трещина, что так и не затянулась и ныла, изредка о себе напоминая, как старая, добрая, уже привычная заноза, стала расширяться, открывая запечатанные на долгое время врата. Таймер мигнул зеленым, и цифры застыли на нуле. Рене ощутил, как по виску скатилась капля пота, а внутренняя сила диким зверем бесновалась внутри, колотясь о поддающуюся преграду. Рядом с ямой одновременно затормозили автомобили законников, криминалистов и реанимационная капсула с медиками. Альфа стиснул зубы, наблюдая, как из черной сырой земли медленно поднимают голое замерзшее тело Адлера. «Он дышит!» — крикнул кто-то, обращаясь через камеру к главе Моретти. — «Дышит!» Рене ощутил, как камень, упавший на его плечи страхом, переживанием и бессилием, стал медленно раскалываться, осыпаться каменной крошкой, принося еще не полное, но поверхностное облегчение. Живой. Живой, сукин сын! Ясмани незаметно расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, выдыхая, чувствуя, как удавка не сползла, нет, но ослабла. Это же ощутили и другие законники офиса, что боялись даже дышать в присутствии альфы. «Живой» эхом в головах присутствующих, шепотом в каждом углу здание. «Живой» — в каждом глотке воздухе и робкой надежде в глазах. Рене наблюдал, как его парня уложили в капсулу, как крышка герметично закрылась и на ее поверхности поползли сводки о состоянии здоровья пациента. — Глава, сэр, — раздалось в наушнике у Рене. — Доктор Адлер жив. Он без сознания. Сильное переохлаждение, царапины, но ничего серьезного, — голос медика стих, и в наушнике вновь воцарилась мертвенная тишина. Самая спокойная ночь перед рассветом. Альфа знал, что это обманчивое спокойствие, шаткое равновесие, которое приведет неизвестно к чему. Маятник уже раскачивался. Он видел это в зеркальном отражении Ива. Вперед-назад. Вперед-назад. Со скрипом, со стоном, с воплем. Впееерееед-нааазааад. То, что Адлер спрятал где-то там, куда не проникает солнечный свет, выбиралось наружу. Оно раздобыло отмычки и с ослиным упорством взламывало все еще сопротивляющиеся замки. И продолжало упрямо карабкаться к свету, на свободу, до колик пугая мальчика Ива, что все еще бродил по темному лесу, той его части, что так и не смог осветить. Рене Моретти был частью этого леса:  с одной стороны, тем, кто зажигал перед бетой фонари, а с другой… Присвоил, заклеймил, завладел. Моретти был одержим им, как и другие. Ива Адлера невозможно было не заметить, только если он сам этого хотел. Его внутренняя сила била в грудь столбом огня, останавливая, заставляя считаться, даже несмотря на скол, трещину в личности, которую никто не видел, не замечал. А он, Рене, заметил сразу. И это сочетание неподдельной слабости, связанное в косу с внутренней силой, было удивительным и незнакомым. Трепетным, отталкивающим и отчасти просящим. Моретти возжелал его эгоистично, не спросив согласия, взял, принудил, обездвижил. Иву было нужно подчинение, в котором бы он счастливо существовал. И Рене унюхал эту незримую просьбу, вычленил из невербальной речи беты. И теперь маленькая детская ручка потерянного ребенка была прикована стальными браслетами к запястью альфы, что уверенно занял собой все доступное пространство. Адлер был мазохистом, даже не так — он любил изысканную боль и умел получать от нее удовольствие. Физической болью он заглушал душевную, ту, что так или иначе точила свои когти о его надломленную, так и не принявшую пережитое душу. Скорбь его разрушала, как кислота, капля за каплей разъедая кетгут, что стягивал раны. Сессии были неотьемлемой частью его жизни, не затрагивая свободу, и лишь Рене отобрал у него все. Альфа знал, что не лучше Морены, нет. Его жажда змеиными кольцами охватывала бету, иногда не позволяя последнему вздохнуть. Он так же любил видеть мокрые дорожки слез на лице Адлера, любил ощущать паддл в ладони и ловить судорожные вздохи, переходящие в выкрики. Любил… Той же самой абсолютно ненормальной любовью. Больше всего нравилось альфе, когда Ив Адлер самостоятельно выбирал направление, уже будучи взведенным, как курок, до предела и, стоя на коленях, корчась от желания, дрожа от жажды, изнемогая от рвущей внутренности боли, просил альфу о грубости, о сессии, о избавлении от скверны, что тьмой лезла изнутри — о криках и слезах, которые помогали вытравливать из души пустоту, отчаяние, царапающее стенки сознания одиночество — и не быть проявлением слабости. В такие моменты Рене четко видел излом, оставленный Мореной, что, прячь не прячь, а проступал наружу, оголяя правду.