Петля Мебиуса. Игра разума

========== эпилог ========== Пятнадцать месяцев спустя Дом семьи Моретти был обнесен высоким каменным забором с камерами через каждые двадцать метров. Охрана регулярно осматривала периметр, зная каждого приписанного к дому человека в лицо, а дополнительная встроенная камера сканировала пространство и лица встреченных личностей, выдавая краткую сводку необходимой информации. Но конкретно сегодня, в семейном особняке, народу прибавилось, а назойливые папарацци и журналюги едва ли не гроздьями висели на высоком заборе, поэтому охрана стояла практически непробиваемым кольцом. Некоторых, особо шустрых, успокаивали пулями. Знаете, смерть — обычно достаточно веский аргумент, чтобы считаться с чужим мнением. Медики в темно-зеленой униформе заканчивали заносить необходимое реанимационное оборудование. Практически целое крыло здания на сегодня превратилось в госпиталь. Ив нервно заламывал руки перед дверью в комнату, оборудованную под родильный зал. А там, внутри, на кресле с широко разведенными ногами расположился омега, взмыленый и стонущий. Его щиколотки, так же как и запястья, были пристегнуты ремнями к креслу. Возле него суетился нанятый персонал, детский бокс уже стоял рядом в ожидании малыша. Ив до сих пор не мог поверить в то, что ребенок — не вымысел его больной фантазии. До сих пор… Он вновь обратил внимание на медика, тащившего темно-синий чемоданчик. «Не сон. Точно не сон». Парень быстрым шагом направился в комнату, смежную с их спальней. Светлая, просторная, с кадками зеленых цветов у окна, с кроваткой, шкафом и тонной детской одежды, разбросанными под ногами игрушками. Ив осмотрелся. «Не сон». Он ведь лично занимался подготовкой, обустраивал и покупал все — от тапочек до картинок на стенах. А чем еще ему было заняться после операции? Рене держал его полгода запертым в спальне под присмотром лучших специалистов, которые совместно с бетой работали над его нервным срывом, проявлением шизофрении и тщательно, старательно подбирая ключи и замки, запирали нежелательные двери. Тогда же выяснилось, что доктор Адлер болен. Внезапно, спонтанно, диагноз как приговор — опухоль головного мозга второй стадии. Ив так и окаменел со снимком в руках и распечаткой его биохимии. «Опухоль». Захотелось расхохотаться. Теперь все вставало на место — его поведение, симптомы, которые он списывал на что угодно, только не на то, на что должен был. Как врач, он должен был понять это раньше. Он видел расположение опухоли, ее размеры и анализ. «Злокачественная». Идиотская улыбка побежденного Смертью прилипла к лицу. Он прикрыл глаза и сжал пальцами переносицу, сдерживая обидные злые слезы. И с чего он взял, что достоин жизни? Его готовили к операции. Для медицины современного мира это был обыденный случай. Такой же, как и тысячи перед ним, если бы не сам Ив. Адлер уже был надорван, надломлен. Глядя в зеркало он видел уродливое лицо Дориана Грея, истинное лицо. Реальность Ива пошатнулась. Спонтанное желание прекратить все сейчас заиграло для парня новыми красками. Суицид. Занавес. Рене отсутствовал, но зоркое око охранных систем следило за Адлером двадцать четыре часа в сутки. Скальпель найти было легче, чем предлог. Ванная. Шум воды. Тугие струи впиваются в склоненный затылок. Плечо опирается на стенку душевой, ровные линии вдоль на внутренней стороне предплечий, темная венозная кровь медленно, но уверенно разбавляется водой, закручиваясь по спирали и исчезая в канализационном сливе. Скальпель в левой руке практически выпал из ослабевающих пальцев. Шум воды — последнее, что он слышит. Песнь быстротечной жизни — реквием. Альфа появился в доме раньше положенного срока. Закрытая дверь душевой, вода и тишина в ответ. Альфа пришел в бешенство за секунды. Перепуганная до икоты охрана уже вызывала медицинскую капсулу с реан-блоком. Выломанная дверь, слабое, исчезающее дыхание, гневное рычание, пережатые до гематом руки. «Не отпущу!». Не отпустил… Стоило Адлеру очнуться в собственной постели, а не на том свете, как тут же захотелось подохнуть опять. Рене был в ярости. Сперва избив Ива, а потом и изнасиловав, он буквально выгрыз на шее своего идиота «омежий узор» — метку. — Я тебя и на том свете достану, понял?! — бросил Рене бледному изломанному телу на перемазанных кровью простынях. — Ты мой! Только мой. Я не буду делить тебя даже со Смертью. Любовь Рене была одержимостью, той самой субстанцией, которая склеивала их отношения, вмуровывая Адлера в альфу. Из полуприкрытых глаз беты текли слезы, но он не возражал, скатывая в хрустальный шарик и это воспоминание, которое потом присоединит к остальным. «Навечно», робкая улыбка. Он будет принадлежать ему до самой смерти, когда бы она ни пришла за ним. У Ива Адлера больше ничего нет — даже собственная жизнь ему не принадлежит, а достоинство он растерял еще на подходе к железной двери прошлого, но отчего-то это было прекрасно. Рене Моретти строго следил за выздоровлением Адлера. Операция прошла успешно. Ив провел в закрытой капсуле три дня. Три дня, что стали второй черной лентой на предплечье альфы. Первую черную полосу, что обхватывала бицепс, Рене набил себе после того, как в первый раз нашли Ива — полуживого, замученного. Это было напоминание, чтоб Фалькон-Моретти не забывал, что есть мусор, а где свет жизни. А потом вторая полоса — три послеоперационных дня полного тотального неведения. Робких взглядов врачей, молчаливого разведения руками и слов «все прошло хорошо». Ив словно не стремился вернуться к нему, уплывая в амниотические просторы забвения, убегая. Рене же цепным псом стерег его дыхание, накрывая большой ладонью плотный холодный пластик капсулы. Он ждал, возможно, даже молился Барбатосу, клянясь ему в верности, рассматривая обритую голову своего мальчика, тонкий шрам на теменной области, закрытые глаза со светлыми ресницами и четко очерченные губы. Это все принадлежало ему, со всеми битыми стеклами цветных витражей, искривленными лестницами полуразрушенных переходов зиккурата сознания Ива. Рене ждал, мыслями, как крюками, цепляясь за бледную кожу Адлера, привязывая его к себе. Ив помнил, как внутри все болело и кричало, когда они выходили вдвоем из того же самого места, что и пять лет назад, а снаружи… Снаружи его образ пошел трещинами, лопаясь как тонкий слой молодого льда, впиваясь острыми краями в кожу, раня, умываясь красной кровью. Ив как сейчас помнил тот вечер. Вечер, когда Рене, кандалами сжавшись вокруг правого запястья, втащил его в дом под прицельными взглядами членов семьи, под красными лазерными точками, что гуляли по его телу, лицу, лбу, словно он бешеный пес, которого сейчас пристрелят. Он помнил. Помнил, как закрылась дверь их спальни на замок, как альфа поменялся в лице, став словно высеченным из камня — строгим, суровым, непоколебимым. Он так и не забыл тот взгляд — приговаривающий, клеймящий. Рене прислонился тогда к стене, скрестив руки на груди, выгнув бровь и выпустив из сжатой ладони за секунду до этого вытянутый из лямок пояса ремень, что качнулся в воздухе, блеснув в приглушенном свете стальной тяжелой пряжкой. Ив рухнул перед альфой на колени как подкошенный, с перепуганным вусмерть лицом. Слезы ручьями потекли по лицу с новой силой, нижняя губа затряслась, он промычал что-то невнятное, перехватив собственные руки, что затряслись в такт губе. Рене видел его насквозь — такого маленького, сломленного, с раскрошенными в прах стенами, с оскалившимися битыми стеклами башнями… Он видел разломанные камни его убежища, словно отваливающиеся куски плоти от сознания самого Ива. Рене видел все. Его тонкие в трещинах кости, шрамы, что остались на плоти, его спеленатый страх, что сейчас ловко выпутывался из хитроумных замков смирительной рубашки. Ив ненавидел себя в тот момент, он был жалок и никчемен, оголен, как провод. Тронь — и его закоротит, замкнет насмерть. Сознание Адлера крошилось, открывая ему самому того, кем он стал. «Я безумен. Безумен» — шептал бета, глядя на альфу умалишенными глазами. Рене понимал: еще чуть-чуть — и Адлер начнет рвать на себе волосы, свалится с края пропасти, за который цепляется тонкими пальцами, обгрызенными ногтями. — Снимай рубашку, Ив. Трясущимися руками, со слезами, что непрерывно текли по лицу, парень неловко стаскивал с себя рубашку. Оставшись с голым торсом, он зябко повел опущенными плечами. Он все еще заикался, в голове гудели мысли, но ничего внятного, определенного, Ив просто не знал ни что делать, ни как себя вести. Он был в растерянности, словно мальчик, заблудившийся в темном лесу. Ему нужен был поводырь, тот кто, взяв за руку выведет ребенка из тьмы на свет, покажет ему, что даже кривыми колючими ветвями, что уродливыми призраками стоят во тьме, можно любоваться. Альфа встал за спиной парня и не щадя огладил стальной пряжкой плечи, сразу сбивая кожу. Ив вскрикнул, дернулся. — Сидеть! — рявкнул Рене, нанося еще один удар и накидывая петлю на шею. — Говори, Ив. — Я признаю себя виновным, — на одном дыхании выпалил бета, сжав кулаки и не прикасаясь к удавке, что приподняла парня вверх. — Вино…хнн…ным… Рене сдавил сильнее, Адлер захрипел, чувствуя, как закладывает уши, перед глазами расплывались цветные пятна, слезы продолжали оставлять соленые дорожки на щеках. Когда бета практически потерял сознание, повиснув в петле, альфа освободил его. Ив со свистом громко втянул воздух, закашлялся, горло обдирало, словно он глотал терновый куст с каждым новым вдохом. Он перехватил ладонью собственное горло, упершись второй рукой в пол. — Я приговариваю тебя к ста ударам, — металлическая пряжка больно укусила за бок. Вскрик. — К принудительному лечению. Я даже позволю тебе участвовать совместно с другими специалистами, — Адлер предпринял слабую попытку отползти, но пряжка вновь ужалила подставленную плоть. — Срок — шесть месяцев, ясно? — удар, вскрик. — Да. Да! — К пожизненному заключению в стенах этого дома, этой спальни, — удар содрал кожу с лопатки. — У тебя нет прав. Все, что я тебе вернул, я забираю! — удар, крик. — А через шесть месяцев ты подрочишь в пробирку и омега родит нам ребенка, — удар, вскрик, петля. Рене вздернул Ива, оторвав от земли. Парень вцепился пальцами в толстую кожу ремня. — Ты меня понял, Ив? — Д…да… — прохрипел тот, закатывая глаза, слушая белый шум радиоприемников в голове. — Я дам тебе ребенка, детка. Семью, — практически интимно, шепотом, на ушко. Ив дернулся, заскулил и разрыдался. — Я дам тебе ориентир. Рене разжал хватку, позволяя парню свалиться под ноги. А потом стал наносить удары металлической пряжкой по белой коже, покрывая ее некрасивыми полосами и свежими ранами. Сто ударов и ни каплей крови больше. Ив помнил, что после сотого удара не смог самостоятельно встать, распластавшись в луже собственных соплей и мочи. Он не чувствовал онемевшего тела, резко подскочившей температуры, крови, пачкающей его. Он был в полуобморочном состоянии, потому что альфа его не щадил, нанося удары в полную силу, срывая кожу, оставляя кровоподтеки и гематомы, покрывая его сплошным рисунком. Выбивал из Адлера глупые мысли, чувство вины, вторую покореженную Мореной сущность, страх, параноидальные идеи. Он ждал до тех пор, пока Ив не начал кричать, рыдать, охваченный агонией, а затем даже вырвал. Скверна, что травила его мальчика долгие пять лет должна быть растворена в слезах и крике, изничтожена. Ведь то, что Рене не сумел выкорчевать сразу, проросло, и результатом стало охватившее бету безумие. Ив слабо скулил, всхлипывая. Он помнил тот вечер так, словно все было вчера. Каждый удар, каждое взвешенное и сказанное Рене слово. Альфа его уничтожал тогда, разбирал кубик за кубиком, чтобы собрать заново. Чтобы позволить им быть вместе, быть втроем. «Втроем» — Ив глупо улыбнулся, остановившись на секунду у двери. Рене подарил ему это ужасное хрупкое слово «надежда». Он позволил ему дышать и надеяться, путеводной звездой указав направление сбившейся с курса маленькой потрепанной шхуне. «Втроем». Простое, емкое и неделимое слово. Сам Адлер никогда и мысли не допускал о чем-то таком. Смирился, принял, считал себя недостойным, урной с собственным пеплом, живым мемориалом. Но Рене… Рене вколачивал ему это слово все шесть месяцев реабилитации после удаления опухоли, вколачивал, предварительно не спросив, все решив самостоятельно. Ив зацепился за это слово, оплел ветвями, поверил, вдохнул жизнь, старательно вытаскивая себя из тьмы, в которую угодил. Из тьмы к свету, к «втроем». И вот сейчас, спустя столько месяцев кропотливой работы, они в одном шаге. Он, Ив Адлер, в шаге. Взгляд прошелся по детской комнате, обливая сладким сиропом все его нутро. Пронзительный крик оглушил тишину этого места. Ив дернулся в направлении звука, захлопывая дверь. Он не помнил, как добежал до медицинского временного блока, не помнил, как врезался в закрывшуюся перед носом дверь родильного зала. Его трусило. Ладони легли на твердое полотно двери, как и голова, а по спине скатилась капля пота. Двери разъехались в стороны внезапно, Адлер упал на грудь крупному бете-врачу и, стушевавшись, отпрыгнул в сторону. — Доктор Адлер, — обратился к нему медик. — Я уже не доктор… — начал заученным тоном Ив. — Ив, не время! — прервал его бета и сдвинулся в сторону. К ним спешил молоденький медбрат с небольшим свертком на руках. Ив отшатнулся, глядя выпученными глазами на приближающегося светящегося улыбкой медбрата и впечатался спиной в широкую грудь Рене, что уже стоял рядом. — Это омега, — не добежав пары шагов, огласил парень и встал перед Ивом как вкопанный. — Поздравляю, — фанатичный блеск в глазах. — У вас омега, — продолжил по протоколу парень. Ив испуганно оглянулся. Рене внимательно на него смотрел, ожидая. Повисла неловкая пауза. Адлер сжал челюсть с такой силой, что лицо словно окаменело. Он посмотрел на бету, на парня, на сверток и снова на бету. — Возьми ребенка, Ив, — Рене наклонился к уху любовника. Адлер дергано замотал головой. — Я рад, — шепот ему на ухо. Горячие губы коснулись ушной раковины. Ив едва не рухнул на пол от волнения. Он покосился на альфу, протянул трясущиеся руки и… на руки аккуратно лег сопящий конверт. Его как парализовало, руки не сгибались, ноги не могли двигаться, собственное сердце ощущалось где-то в горле. Рене провел рукой по все еще коротким рыжим волосам и опустил ее на плечо перепуганного парня, сдавив слегка. — Я вас люблю, Ив, — интимно, на ухо. «Вас». Рене Моретти сказал «вас». Ив почувствовал, как из уголков глаз предательски соскользнули совершившие побег узники — соленые капли радости и благодарности. — И я вас, — выдавил из себя Адлер, робко улыбнувшись и наконец неумело прижал к себе маленький сверток с ребенком. Сглотнув, он взглянул на малыша: носик пуговкой, несколько рыжих прядок, маленький ротик бантиком и темные синие глазки. У него перехватило дыхание. Его сын. Его. Их с Рене ребенок. Младенец что-то пискнул, и Ив понял, что пропал. Сердце оборачивалось теплыми пушистыми одеялами, а в сознании крепли гранитные стены зиккурата, готовясь оберегать новое сокровище Адлера. Ив сморгнул слезы и закусил губу, чувствуя другую, крупную руку под своей собственной, что помогала удерживать малыша. Он обрел свое маленькое божество, которому теперь будет поклоняться до последнего вздоха. — Как мы его назовем? — губы Рене коснулись затылка Ива. — Оливер, — Ив улыбнулся, прижимая младенца крепче. — Оливер Адлер-Моретти, — громко произнес альфа, точно зная, что его услышали. Новый наследник семьи Моретти родился. — Я вас люблю, — тихо повторил Рене, целуя макушку поглощенного ребенком Адлера. — Олли. Маленький пухляш, — сюсюкнул Ив, чем вызвал улыбку на губах альфы. Все правильно. Система координат вновь обрела широты и высоты, петли Мебиуса сменили полюса, обернувшись защитными пластами вокруг нового смысла жизни Ива Адлера-Моретти, а потерянно блуждающие векторы теперь были устремлены к цели. Все стало правильно. Конец