Петля Мебиуса. Игра разума

========== 7 ========== Трущобы представляли собой оголенные кости Барбадоса, что торчали из земли уродливыми арматурами, хрустальными расколотыми шпилями былых красот города. Когда-то и на этих улицах кипела жизнь — торговцы открывали свои лавки, по вымощенным белым мрамором улочкам бегали дети. Когда-то, но только не сейчас. Сейчас это место было скорее проплешиной в шерсти могучего зверя, изъеденной молью и паразитами. Подземные воды Барбатоса кишели отрезанными головами сожранных жертв, отданных во славу большого медведя. Эманации смерти сосредоточились именно в этом агонизирующем квартале, словно очерченный белым мелом по периметру круг защищал остальной, внешний город, от этой окраины. Тут не было жизни. Даже те, кто оказался на обочине, кого принято было называть отбросами, не совали сюда свои длинные носы, потому как никто не знал, что за чудовища окрашивают своими тенями обветшавшие разрушенные стены замысловатых конструкций. По разбитой брусчатке, словно содранной целыми кусками с земли, неловко спотыкаясь о неровности облезлой дороги, осторожно шел доктор Адлер, изредка останавливаясь, прислушиваясь и оглядываясь. Трущобы выглядели устрашающе даже при свете дня, поэтому и оптимистичные пятнадцать часов пополудни не добавляли ему храбрости. Ива не покидало ощущение, что за ним следят. И эти глаза лазерными прицелами ведут его практически от самой границы территорий. Нервная дрожь то и дело пробегала по телу, стоило лишь позволить себе запнуться. Но упрямство толкало в спину, сметая с плеч здравый смысл, требовало довести это дело до конца. Это проклятое дело! Которое не дает ему нормально спать и дышать вот уже тридцать восемь дней, с того самого дня, когда «Урод Хоук» набрал его номер и заговорил об этом. «Подражатель». Иву хотелось что тогда, что сейчас раскроить себе голову об стену, лишь бы больше не слышать, не вспоминать. Он переступил через Морену. Пережил его. Осилил встать с колен и дышать в темноте ночи, перестал бояться заглядывать под кровать, научился снова смотреться в зеркало. Он кричал в трубку Хоуку, что все в прошлом! Все в прошлом! Он справился, слышите?! Справился! Соленые капли текли по щекам, а телефонная трубка дрожала в руке. «Справился!» И вот он все-таки ступил туда, куда зарекся не возвращаться. Даже среди белого дня он чувствовал царапающие спину когти страха, холодный пот, что тек по позвоночнику, впитываясь в пояс брюк, чувствовал… Черное в красном, гарь в свежем воздухе, копоть на раскрошенных плитах… Он не просто ступил во тьму, он в нее провалился, вновь застрял в лабиринтах петель Мебиуса, что подогрели охотно его страх, воскресили из страшной сказки чудовище. Двадцать восемь дней метаний, записок, что посыпались на него как из рога изобилия. Одна страшней другой. Коллажи из вырезанных букв, его фотографии тогда и сейчас и обведенный белым мелом силуэт на каждом снимке. А чего стоили коробочки с пальцами? Как плевок в лицо Рене Моретти, как укол мизеракордии под лопатку. Пятнадцать жертв, восемь коробочек, восемь пальцев. На третей коробке у него случилась истерика. Рене тогда так его отделал, что он двое суток не мог встать с кровати, не то, что бы идти на работу и думать хоть о чем то. Это были любовные записки. Извращенные, уродливые, вульгарные и пугающие, но даже при этом любви в них было не меньше, чем в самой сочной оде. Ив сглотнул, пробираясь все дальше внутрь треснувших и опасно скалящихся торчащими арматурами трущоб. Его бил мелкий озноб, словно температура с каждым шагом снижалась на градус. Бета завернулся в свой длинный плащ, посмотрел на перебинтованную в кисти руку, закатал рукав и еще раз оценил ровную линию вдоль предплечья, точно по вене, сбитую медицинскими скобами. Ладонь коснулась шеи — относительно свежая полоса от удавки еще не сошла. «Ненавистное ожерелье». Если бы не Хоук, то Адлер бы тогда сдох в петле. Он прикрыл глаза. Сколько в этот раз было посланий и ни разу личного контакта. Сколько писем он сжег за эти дни, но в отместку получал все больше. Сколько раз он смотрел в разинутую пасть страха, из которой несло зловонным дыханием трупных разложений и криком на грани стона — «Сойка». «Сойка» — гвоздь в основание шеи, отрезанный палец на руке, крик, умерщвленный в ужасе, безысходность. Ив отчетливо помнил острое чувство отчаяния и безысходности, что давило ему на грудь в тот злополучный день. День, когда его нашли, полуживого, ровно пять лет назад. День, который стал для Адлера «сегодня». И именно сегодня ему назначили личную встречу. Бета дергано улыбнулся, хотя скорее ломаная линия губ лишь по ошибке может называться улыбкой. Он точно идиот, раз пришел один. Или… Ослиное упрямство жаждало доказать себе, что чудовище сгнило, сгорело, осев пеплом на горных хребтах Барбадоса. А возможно, только возможно, его время пришло? И он не должен был вырываться из изгибающихся вокруг него петель Мебиуса? Сжав в руке последнюю полученную записку, на которой было аккуратно выведено: «Я буду тебя ждать дома в день, когда все закончилось», бета встряхнулся, словно пытался сбросить крадущийся под кожей ужас, медленно воздвигающий свои дозорные вышки на захваченных территориях. Сколько раз уже от начала границы он разворачивался с намерением бежать? Сколько?! Уж точно больше одного. Страх ехидно скалился в лицо, вытаращив на него безумные огромные провалы глаз. Он бил его бичами по икрам, насмехаясь. А вы попробуйте сами встать перед монстром на ноги и не обоссаться от ужаса, обвившегося колючей проволокой вокруг сознания. Ив не был уверен, что сможет. Даже не так, он боялся до колик в животе увидеть именно Морену, не условного «подражателя», а мужчину в идеально скроенном пиджаке и брюках, с расстегнутыми двумя верхними пуговицами на рубашке, с уложенными волосами и до истерики знакомым голосом. Ив горько и истерично засмеялся. Безумие всегда ходило где-то рядом, иногда оглаживая своими длинными пальцами его ледяные пальцы, словно невзначай касаясь. Он ведь не просто обоссыться от страха, встретив его, он разрыдается, упав на колени и чувствуя, как на нем снова намокает от крови пиджак. Сглотнув неприятный нервный колючий ком, Адлер остановился у тяжелой стальной двери полуразрушенного здания. Мириады мелкого битого стекла под ногами разноцветной крошкой расположились у входа, забиваясь в протектор подошвы. Парень уже даже взялся за покрытую ржавчиной ручку, как взгляд снова упал на стекла под ногами. Натренированный замечать то, что не соответствует норме, глаз зацепился за цветные кристаллики. Ив развернулся, стал следить за разноцветными стекляшками и, поворачиваясь по кругу, сложил буквы в слова. «Я скучал, Ив». Сердце ударилось о ребра с такой силой, что парня даже вжало в металлическую дверь. Кровь бросилась к ушам, оглушая. Все волоски на теле встали дыбом. Нащупав ручку, бета сильно дернул ее на себя, открывая тяжелую дверь. По глазам ударила темнота, но вентиляционная шахта работала, низким гулом всверливаясь в затылок. Уходящая вниз винтовая лестница всколыхнула в памяти нежелательные воспоминания. В глазах потемнело, и Ив ухватился за поручень. Ноги откровенно подкосились, стоило только ступить на первую ступень. Тело протестовало, не слушалось, боялось. А Страх в своей уродливой маске с красной помадой на губах оголял желтые кривые зубы в унизительной усмешке. Доктор Адлер так и не понял, как стащил свое тело вниз по крутой лестнице, ведь ноги не гнулись совсем, задеревенев. Он умудрился свалиться в конце, оступившись, и последние семь ступеней пролетел. Боль немного отрезвила, прижгла открывшуюся застарелую рану. Вот она, последняя преграда, отделяющая его от прошлого. Прикрыв глаза, бета выдохнул и потянул ручку на себя. «Я определенно сошел с ума» веретеном вертелась в голове сакральная мысль. Мигающая до боли знакомая лампочка, приглушенный свет в открывшемся коридоре и комнатах. И надпись прямо на стене напротив красной помадой — «Мой мальчик». «Мой мальчик» вдоль левой стены от потолка до пола черным углем, мелким почерком. Ив чувствовал, как холодеет все внутри, как кровь стынет в жилах. Шаг за шагом, преодолевая накатывающий прибоем ужас от открывающихся взору картин. Первая дверь плотно не закрыта, полоса света, как приглашение на кофе — заглянуть. «Ив» — надписи яркими красками, кривыми буквами на противоположной стене, словно страница, выдранная из тетради психопата, и снимки, снимки, снимки. И на всех он. Были фотографии с опаленными краями, с проколотыми глазами, обведенные по контуру, с зарисованными лицами или с отрезанными головами. Карта его передвижений с десятками цветных нитей и булавкой в центре — их с Рене дом — к которой они крепились. Паутина. Страшная, смертоносная паутина, что оплела жизнь парня подобно кокону. И как давно? Он вздрогнул. Узловатые пальцы Страха сжали его запястья, утаскивая Ива дальше. Дверь номер два. Аккуратно толкнув створку, бета опасливо ступил в слабо освещенное помещение. Автоматически начав шарить по стене в поисках выключателя, он не переставал делать глубокие вдохи и выдохи, чтобы удержать сознание от истерики, в которую оно медленно скатывалось. Свет ослепил глаза неожиданно. Адлер даже попятился и чуть было не закричал, стоило спине наткнуться на твердую поверхность. В сознании взорвалось «Морена!», и крик даже облизал связки, парализовав дыхательные пути. Он отскочил в сторону, развернулся. Из широко раскрытых глаз лился панический ужас. Один. Он один. Мозг зафиксировал эту информацию, и взлетевшая до двухсот тахикардия медленно пошла на спад. «Один». У него паранойя. Адлер нервно хихикнул, а затем провел ладонью по растрепавшимся отросшим волосам, выбившимся из косы. Это простое движение помогло успокоиться и приблизиться к грубо сколоченному гробу. Гроб, точно такой же, в котором его практически похоронил Морена. Бета плотнее сжал губы, прочитав надпись «Найди меня». Это уже скорее походило на просьбу остановить, мольбу. Но он отринул эту мысль и сдвинул крышку гроба. На доктора Адлера смотрел он сам. Зеркало. И красной помадой надпись «Горячо». Старое электричество затрещало над головой, привлекая внимание. Осталось совсем чуть-чуть, уговаривал себя парень, силясь унять трясущиеся руки. И снова знакомый коридор, вдоль стен которого он полз в прошлый раз. Просторное серое помещение встретило снимками убитых парней. Снимками и сувенирами. Ив Адлер резко развернулся к стене, опершись на нее рукой, и вырвал. Перед глазами стояли, как экспозиция современного искусства, в открытых холодильных боксах заимствованные части тела. К ощущению гадливости примешивался гнилостный запах разложения, который отсутствовал в помещении, но в сознании занял место по правую руку от истерически хохочущего Страха. Ив вытер тыльной стороной ладони рот, досчитал до пяти, проглотил крадущийся по пищеводу новый ком и повернулся. Яркими полотнами ткани была задрапирована вся комната, а от лозунгов, пришпиленных к ней, у Адлера зарябило в глазах. «Очень горячо!», «Нашел!», «Ты нашел меня, Ив!», «Доктор Адлер», «Я», «Нашел меня!». А завершали всю картину стрелки, нарисованные на стенах, указатели, вырезанные из дерева и металла, что были установлены частым частоколом в этом стянутом грубыми нитками кожевника мире, что вот-вот расползется, лопнет и явит сдерживаемый доселе гной. Они все указывали на объект в центре помещения, что был скрыт черной плотной тканью. Ив огляделся. Двух шагов хватило, чтобы оказаться на расстоянии вытянутой руки от главного элемента инсталляции. Сейчас он сдернет ткань и увидит прибитого к кресту Морену, словно пресловутого Христа из пантеона ушедших богов прошлого. Мученика, восставшего из мертвых. Захотелось нервно хохотнуть, но бета сдержался. Или он увидит его, как тогда, прикованного к стене, ухмыляющегося и до отвращения живого. Сейчас… Адлер сглотнул, а затем дрогнувшей рукой подхватил ткань и потянул. Шорох тяжелого материала неумолимо впивался в мозг острыми жалами пчелиного роя. Эти секунды, что тянулись чудовищно долго, доктор Адлер, наверное, даже не дышал. Он отступил на шаг, освобождая место для полотна на полу, и вновь встретился с самим собой взглядом. Зеркало. Опять. Пальцы коснулись гладкой холодной поверхности. Действительно зеркало. И надпись прямо на лбу изображения: «Я — это Ты». Адлер отшатнулся. Яркие вспышки в голове дробили привычную действительность, подсвечивая события последних тридцати восьми дней софитами. Калейдоскоп уродливых картинок сыпался на зрительные нервы, перегружая закоротившее сознание. Он схватился за голову, резко пронзенный неожиданной болью, согнулся, уперся лбом в холодное стекло. Легче не становилось. Перед глазами выцветал мир, сознание рвалось от громких истерических криков «Останови меня!». Кровь, кровь… Всюду была кровь. Яркая, красная, теплая. Она терпким вином наполняла бокалы безумия, пачкая губы в грех. Осознание било по глазам кнутами, складывая из потерянных пазлов забытые картины. Память издевательски медленно вскрывала канцелярским ножом очередное письмо в белом конверте с багровой печатью из сургуча, вытряхивала в перемазанные кровью руки содержимое и втыкала в левый бок свой стилет. Адлер застонал. Он подписал контракт со Смертью. Собственными слезами, чернильным пером. Выбил его на внутренней стенке правого желудочка, чтобы с каждым ударом сердца ощущать проклятую печать — дьявольское клеймо сумасшествия, расцветшее на сетчатке глаза. Он хотел выдрать себе глаза, дабы не видеть происходящего. Но ведь не поможет. Все изображения непрочитанными письмами хранились в памяти, аккуратно перевязанные веревочкой. Тридцать восемь дней темноты в чертогах памяти, тридцать восемь дней вегетативного состояния его лимбической эмоциональной зоны головного мозга, тртдцать восемь дней раскола. Разлома, искривления, раздвоения… Расслоения личности. Голова страшно заболела, а сердце упрямо отбивало свой четкий ритм, качая разбавленную мутной водой кровь. Он закричал. Отчаянно, громко, надрывно. Ударил в порыве ярости по гладкой поверхности зеркала. Оскалился, увидев свое отражение. «Убийца. Безумец». Отражение дернуло левым уголком губ в сторону, придавая лицу неизвестное — хищное — выражение. «Это не он». Бета смотрел на себя, не узнавая. Голову вновь прострелило болью, да с такой силой, что он дернулся всем телом, наваливаясь на зеркало. Мерзкий скрежет реек довел Ива до колик. Он не хотел знать, не хотел знать… На стекло с остервенением посыпались удары. Он бил сильно, крича, вкладывая в удары всю доступную ему силу. Бил до тех пор, пока гладкое стекло не пошло мелкими трещинами, изуродовав зеркало паутиной из тысяч изображений, а правая рука не собрала стеклянных заноз, закровив. — Я не хочу знать правды… — слезы ядом жгут плоть, оседая на губах. — Это приносит раны… — слабость, практически скосившая его под ноль. — Сколько сил моих осталось? — шептал Ив, глядя на осколки в собственном кулаке. От приоткрытой дверцы в проклятые анналы истории Барбатоса, куда теперь вошел и он, тот, кто был призван спасать, а не убивать, сердце рвется на части на тонкие длинные полосы мышечных волокон. Сердце каменеет, фиброзная ткань заменила собой все остальные. Никаких больше сокращений. Тишина. — Больно! — закричал Ив, прижимая к груди раненую руку. — Я… Я… «Сумасшедший» — шепотом в каждом угле подземелья. «Сумасшедший» — кривящееся лицо в разбитом зеркале. «Сумасшедший» — в перемигивании электрических ламп. Лучше бы память оставалась закрытой, запечатанной, с наложенными на замок заклинаниями, чтобы он никогда не смог добраться до ее содержимого, до правды. В теле его ощущалась только боль и усталость, а ноги едва держали. Перегруз главного процессора Ив чувствовал каждой клеткой собственного тела. Затылочная область, височная, глазные яблоки. Все болело, ломалось, выжигалось. В него словно ввинчивали стальные шурупы. Адлера снова вырвало, скрутив спазмом кишки. Только в этот раз от отвращения к себе, осознания. Он поднял голову к покрытому трещинами отражению в зеркале и похолодел. Рене. Альфа стоял за его спиной. Такой же могучий и сильный, как и тогда, пять проклятых лет назад, когда вытаскивал его из этого богом забытого места. Ив подозревал, что не оправился, что трещины так и не затянулись, а грязь, что забилась в них, спровоцировала абсцесс. Да, именно так. Абсцесс, что расколол его личность, лишая Ива последней надежды на счастливое существование. Он все это время искал сам себя, преследовал и мучил, разрушая снова и снова едва возведенные хлипкие барьеры. Он искал цель, приток, возможность спрятаться от окружающего его безумия. Он старался смыть с себя грязь, работал с еще большей отдачей, чтобы доказать себе, что он живой. Все еще живой. Настоящий, а не сублимированный. Они ведь даже говорили о детях. Ив жалобно всхлипнул, правда сдавила сердце стальной перчаткой. Рене уже даже нашел подходящий экземпляр для оплодотворения. А он? Он… Ива перекосило от ужаса. Он превратился в чудовище. Его руки в крови до самих локтей. Он болен. Ему нужна помощь. Ему нельзя детей. Нельзя детей… Адлер моргнул, нижняя губа затряслась. Его нужно пристрелить, как бешеного пса, что покусал собственного хозяина. Слезы катились по щекам, а Страх вонзал в шею свой ядовитый щуп, проникая в спинной мозг, выпивая его, наслаждаясь. Ив повернулся к альфе и уперся носом в широкую грудь, большие теплые руки сжали его крепко. Одна рука легла на шею, а вторая удерживала его за плечи. — Шшшшшш, — тихо, интимно, на ухо. — Шшшшш… Адлер всхлипнул, не решаясь обнять альфу, не решаясь даже озвучить вставший между ними вопрос. Его трусило, истерика душила горло криком и слезами, иглами обкалывая чувствительную кожу под глазами. Он был переполнен, как плотина после оттепели, вот-вот и прорвет, смоет все сущее. Рене рассматривал в отражении ссутулившуюся худую фигурку Ива. Его мальчик, его безумный мальчик. Ив снова натворил дел, а ему, Рене, еще предстоит выбивать дурь, что уже делилась почкованием в голове беты. — Шшшшшш, — сильная рука сдавливает шею. — Я мог бы сломать тебе шею, даже не приложив особых усилий, — ладонь замирает, не завершив движения. Мороз по коже. — Сломай, — шепот обескровленными губами, прикрытые на мгновение глаза. Рене опасно улыбнулся. — Я же сижу на тебе, Ив, — палец коснулся виска, надавив. — С той самой минуты, как увидел выходящим из кабинета того жирного борова, Стокса, с разбитым носом. Ты мой героин, Ив. Я не проживу и дня без дозы, — приговаривающий к правде голос. — Я повержен. Ты доволен? Адлер отрицательно мотнул головой, справляясь с дрожью, сглотнул соленый ком и шмыгнул носом. — Я болен, Рене, — заикался Адлер. Он попытался упереться ладонями альфе в грудь. — Болен, понимаешь? — страх холодной каплей заскользил по позвоночнику. — Безумен, — горькая улыбка, разрыв, Иуда. — Сумасшедший! — надрывно. Ладонь сдавила затылок сильнее, фиксируя. В жесте альфы отчетливо чувствовалось раздражение и…самую малость забота. — Я — закон, — безапелляционно. — Мое слово определит виновного. Барбатос получит своего подражателя, — как удары топором по высушенной древесине. Ив втянул голову в плечи. Страх облизал плотно сжатые губы беты своим длинным языком. — И это будешь не ты, — шепот на ухо. — Рене… — облегчение. Ив даже забыл, как дышать, придавленный виной и страхом. — Шшшшш, — коса наматывается на кулак. — Но и ты больше не покинешь стен особняка. — Адлер закрыл глаза. «Вердикт». — Никаких квартир и работы. Ты заперт, Ив, в камере строгого режима длительного заключения — в моей спальне. Я приговариваю тебя к пожизненному. И если потребуется, даже надену на тебя намордник. Адлер всхлипнул, наверное даже радостно, размазав сопли по рубашке мужчины. Некоторые вещи не меняются. Рене снисходительно улыбнулся. — Зачем я тебе, поломанный? — Нет, — язык прошелся по скуле. — Ты целый, Ив. Мы — целые, — укус за шею.