Удиви меня

Когда Мёбокузан не помог Наруто прийти в себя, он не удивился. Гора жаб не лечит. Она только снимает кожу слоями, пока не станет видно, что под ней. Наруто стоит в воде по грудь, и тело больше не чувствует границы между собой и этой мутной поверхностью. Судороги приходят волнами: сначала в пальцах ног, потом выше, до живота, потом снова отпускают. В какой-то момент он понимает, что не помнит, сколько времени стоит. Час. Два. День. Жаба на камне смотрит сквозь него, как смотрят на трещину в скале. Иногда звон уходит. Иногда становится таким тонким, что кажется: это уже не звук. Это мысль. Чужая. Въедливый шелест, как крыло ворона по мокрой плитке. Наруто смеётся. Сначала тихо. Потом громче. Потом уже не может остановиться. Смех выходит рваный, с кашлем, с хрипом. Он бьётся виском о камень, пока кожа не лопается. Кровь тёплой дорожкой ползёт по лицу и падает в воду. Жаба даже не двигается. Она видела и хуже. — Тебя опять накрывает, — лениво рычит Курама. — Заткнись. И именно тогда он понимает, что не один. Итачи стоит в воде. Он появляется так тихо, что Наруто сначала думает — это тень. Потом видит лицо. Мокрые волосы прилипли к щекам. Пальцы тёмные от крови, будто он только что вытащил их из чьей-то груди. Плащ прилип к телу. Он не говорит ничего, просто смотрит. Наруто ухмыляется, показывая зубы. — Чего уставился? Итачи молчит. — Пришёл проверить? — Наруто хрипло смеётся. — Посмотреть, как я окончательно поехал? Тишина. Только вода шевелится вокруг ног. Наруто делает шаг вперёд. Пальцы тянутся к его вороту — и проходят сквозь воздух. Итачи даже не вздрагивает. Он просто продолжает смотреть. И от этого взгляда в груди начинает подниматься что-то липкое. Страх? Наруто сплёвывает кровь. — Обещаю, я убью вас всех. Итачи впервые открывает рот. Голос тихий. — Уже. Наруто замирает. Вода вокруг них перестаёт двигаться. Даже Курама на секунду замолкает. Призрак Итачи смотрит прямо ему в глаза и добавляет: — Ты уже всех убил. Наруто бросается вперёд. Тело теряет равновесие. Он падает в воду. Холод режет лёгкие. Когда он выныривает, Итачи уже нет. Жаба на камне смотрит на него так же спокойно. — Ты слишком шумный, — говорит она. Наруто начинает смеяться снова. Но теперь смех звучит иначе. Деревня пахнет так же, как всегда: тёплой пылью, старой кровью под мостовыми и чужим лицемерием, прикрытым разговорами о мире, жертве и новом поколении. Ничего не меняется. Меняются только мертвецы, которых успевают закопать, и дураки, которые ещё верят, что их смерть будет хоть что-то значить. Мёбокузан не сделал его лучше. Не сделал добрее. Не сделал целее. Только выжег изнутри часть шума, стесал лишнюю истерику, заставил тело снова слушаться. Курама теперь рядом постоянно — тёплая тяжесть под рёбрами, раскалённый ком ярости и жизни. Звон в голове то приходит, то отступает, но уже не рвёт череп на части, а бродит где-то на задворках сознания, как голодный пёс. — Ты воняешь болотом, — замечает лис. Наруто скалится. — А ты — псиной и кровью. Сакура встречает его не у ворот, не на улице, не как та Сакура — робко, с замиранием сердца, не как в той жизни, где ещё было место идиотским надеждам. Эта Сакура стоит у пустого коридора резиденции, будто сама не понимает, как здесь оказалась. Бледная, прозрачная, как тонкая бумага над огнём. Плечи опущены. Под глазами — тёмные провалы. Губы пересохшие, в уголке рта тонкая корка крови. Кашель сидит глубоко в груди, как что-то живое, вцепившееся в лёгкие. И главное — в её взгляде нет ничего. Ни радости. Ни злости. Ни облегчения. Наруто останавливается напротив и разглядывает её с тем ленивым интересом, с каким смотрят на рану, которая почему-то всё ещё не загноилась до конца. — Живая, — говорит он. Сакура сглатывает. Горло двигается болезненно. — К сожалению. Это почти смешно. Наруто ожидал слёз, страха, хотя бы привычной дрожи. Но от её голоса, сорванного бессонницей и кровью, внутри поднимается совсем другое чувство. Густое. Липкое. Похожее на тошноту. Отвращение. Он сначала не понимает, к кому. К ней? К себе? К тому, что она всё ещё стоит перед ним, хотя давно должна была либо сломаться окончательно, либо исчезнуть? Сакура смотрит ему прямо в лицо. — Из-за тебя всё стало хуже. Как врачебный диагноз. Наруто усмехается. — Всё и так было дерьмом. — Нет, — она качает головой слишком медленно. — Было просто плохо. А потом пришёл ты. Звон в ушах дёргается, будто кто-то провёл ногтем по внутренней стороне черепа. Тот самый. Чужой. Эмоции мальчика, которого он убил в подсознании. Остатки страха, сожаления, привязанности, которые всё ещё пытаются прорасти. Но на этот раз звон слабый. Будто из-за стены. Курама молчит. Наруто делает шаг вперёд, и Сакура не отступает. Не потому что смелая — потому что устала бояться. Она только смотрит на него — устало, почти равнодушно, как смотрят на болезнь, от которой уже поздно лечиться. Это раздражает сильнее, чем если бы она заплакала. — Ты думаешь, я виноват? — шепчет он. — Я знаю. Воздух становится плотнее. Наруто хватает её за плечо и толкает к стене. Камень глухо ударяет по затылку. Сакура морщится, но не кричит. Только кашляет снова — резко, судорожно. На ладони появляется кровь. Запах железа бьёт в нос. Он вдруг вспоминает госпитали. Тела. Чужие и собственные куски плоти в прошлой жизни. Наруто хватает её за подбородок, с силой, почти до хруста, заставляя поднять лицо выше. Кожа холодная. Под пальцами — слишком хрупкая кость. И от этого прикосновения отвращение поднимается ещё сильнее. Уже точно не к ней. К самому факту касания. К тому, как чужое тело отзывается теплом. К тому, как легко всё ломается. — Ты должна молчать, шлюха, — говорит он почти ласково. — А ты должен сдохнуть, демон, — хрипло отвечает Сакура. На миг становится тихо. Потом его кулак врезается в стену возле её головы. Штукатурка сыплется на плечи. Сакура не вздрагивает. И это почти доводит до бешенства. Наруто наваливается ближе, вжимает её в камень, чувствует, как её дыхание сбивается, как в груди поднимается кашель, как горло судорожно дёргается в попытке не закашляться ему в лицо. Она отворачивается. И в этом движении — не страх. Отвращение. К нему. Вот теперь всё становится честно. Наруто прижимает ладонь к её шее, не душит по-настоящему — только напоминает, как это может быть. Сакура закрывает глаза. На ресницах нет слёз. Слёзы кончились раньше. — Смотри на меня, — требует он. Она не открывает глаз. — Не хочу. Наруто вжимает её сильнее. Камень царапает кожу. Её дыхание сбивается, плечи дергаются, пальцы судорожно пытаются оттолкнуть его. Она слабая. Слишком слабая. Это ощущается мгновенно — через руки, через кожу, через то, как легко тело поддается давлению. И именно в этот момент внутри поднимается тошнота. Сакура больше не сопротивляется через несколько секунд. Не смирилась, просто силы закончились. Она просто закрывает глаза. Лишь дёргается от резких и грубых толчков. Наруто чувствует, как в голове глохнет звон. Не исчезает, но уходит дальше. Как будто чужие эмоции не хотят смотреть на происходящее. Остаётся только его дыхание, её кашель и мерзкий запах крови. Когда всё заканчивается, он отшатывается первым. Будто прикоснулся к чему-то гниющему. Желудок скручивает. Он сгибается пополам, и его рвет прямо на пол — желчью и водой. Горло жжет, руки дрожат. Сакура медленно сползает по стене на пол. Смотрит в одну точку. Глаза мутные, почти пустые. Наруто поднимает голову и видит её лицо. И понимает: вот оно. Не злость, не возбуждение. Не чужая эмоция, пришедшая из прошлого. Это чистое, животное отвращение. — Блять, — выдыхает он. Сакура поднимает на него мутный взгляд и усмехается окровавленным ртом. — Да. Именно. Отвращение к её телу. К её запаху. К тому, что он только что сделал. К себе. Звон становится тише. Будто чужая душа внутри наконец отступает. Больше не пытается вмешаться. Наруто медленно проводит рукой по лицу, стирая рвоту и кровь. Сакура тихо смеётся. Сухо. Без слёз. — Ненавижу тебя, — шепчет она. Он смотрит на неё и впервые за долгое время не чувствует желания убить. Только усталость. И то самое отвращение. — Я тоже, — говорит он и уходит. Возле кабинета Минато он задерживается случайно. Так он говорит себе. На самом деле его ведёт тот самый зуд под кожей, который появляется всякий раз, когда где-то рядом происходит что-то интересное. Даже с помощью пыток от этой черты его характера не удалось избавиться навсегда. За дверью несколько лиц. Минато нарочито спокоен, но в голосе слышна злость. — …Акацуки продолжают расширять сеть убежищ в малых странах. Пауза. — Их лидер — Яхико. Все трое во главе — бывшие ученики одного из саннинов. И да, они по-прежнему прикрываются идеями мира, взаимопомощи и прекращения войн. Второй голос ниже. Советник? АНБУ? Не важно. — Они налаживают связи с малыми деревнями, поставляют медикаменты, вывозят беженцев, помогают с продовольствием… Минато резко перебивает: — Именно поэтому они опасны. Короткая пауза. — Люди охотнее идут за теми, кто даёт им хлеб и защиту, чем за теми, кто требует жертвы во имя абстракций, — продолжает он. — Мир без войны — красивая сказка для слабых. Сильные всегда будут править с помощью страха. Если они убедят страны в обратном, мы потеряем рычаги. — Но они помогают… — Именно, — холодно отвечает Минато. — Помощь — это власть. А власть должна принадлежать нам. Наруто прислоняется к стене и прикрывает глаза. Губы растягиваются сами. Вот оно. Вот где настоящая гниль. Не в его душе. Не в подвалах. Не в допросах. Не в резне. В кабинетах. Минато говорит о мире так, будто это болезнь. О помощи слабым — как об угрозе. О добре — как о диверсии. И Наруто вдруг понимает, что этот мир не просто сломан, как его старый. Этот выстроен так специально. Такими, как его отец. Курама тяжело хмыкает внутри. — Ты удивлён? — Нет, — отвечает Наруто мысленно. — Мне противно. И это правда. Звон становится ещё тише. Впервые за долгое время эмоции не чужие даже частично. Не принесённые мальчиком из подсознания. Не старое эхо. Его собственные. Дверь скрипит, когда он толкает её плечом и входит без стука. Минато поднимает взгляд сразу. Усталый, настороженный, уже готовый к новой проблеме. Всех остальных он отпускает одним движением руки. Кабинет пустеет. Некоторое время они просто смотрят друг на друга. — Подслушивал? — спрашивает Минато. — А ты скрывал? — парирует Наруто. Минато не отвечает. Значит — да. Наруто подходит ближе, засовывает руки в карманы, чуть покачивается с пятки на носок. Снаружи почти расслаблен. Внутри Курама поднимает голову, как зверь, учуявший добычу. — Поганые Учиха живы, — тихо говорит Наруто. — Саске у змея. Итачи в Акацуки. У Яхико там клуб маленьких спасителей мира? Милота. Минато щурится. — К чему ты ведёшь? — К тому, что я решу эту проблему. Пауза. — Всю. Хокаге долго молчит. — И что ты хочешь взамен? Наруто улыбается уже без притворства. — Свободу. — Конкретнее. — Ты отпускаешь меня одного. Без АНБУ на хвосте. Без «присмотра». Без пучеглазых нянек, без корневых крыс, без твоих попыток держать меня на поводке. Он наклоняется ближе к столу. — Я найду их и уничтожу. Всех. Яхико, его цирк, Итачи, Саске — всех, кто мешает тебе спать спокойно. Минато не двигается. Только пальцы едва заметно стучат по столу. — А с чего мне верить, что ты не сбежишь? Наруто склоняет голову набок. — А с чего мне оставаться? Тишина почти давит физически. Минато изучает его лицо так, будто пытается понять, где заканчивается сын и начинается монстр. Наруто почти хочет помочь. Почти хочет сказать: давно уже нигде. Но молчит. Наконец Минато откидывается на спинку кресла. — Ты вернёшься, когда закончишь. — Если будет куда. — Не умничай. — А ты не приказывай. Ещё пауза. Потом Минато кивает. Очень медленно. Очень неохотно. — Хорошо. Один. Без сопровождения. Но если сорвёшься… Наруто смеётся коротко, сухо. — Поздно ставить условия, па-по-чка. Он разворачивается к двери. — Наруто, — останавливает его голос Минато. Он не оборачивается. — Если увидишь Итачи… не недооценивай его. На секунду в кабинете становится так тихо, что слышно, как внутри Наруто шевелится что-то старое, липкое, похожее на то, что он слишком долго пытался вытравить из крови. Тепло? — Я никого не недооцениваю. Уже давно, — цедит он и уходит. Сакуру находят на следующее утро. Слишком быстро для той, кого уже давно не было слышно. Наруто узнаёт об этом не от людей — он видит это в опущенных взглядах. В том, как слово «Харуно» произносят шёпотом, будто боятся потревожить уже совершившееся. Он не идёт смотреть. Отвращение сменилось равнодушием. Он просто проходит мимо тех, кто шепчется у госпиталя, мимо тех, кто отводит глаза, мимо тех, кто делает вид, что ничего не произошло. Деревня умеет быстро переваривать мертвецов. Он не идёт смотреть. Отвращение сменилось равнодушием. И где-то вдалеке слышно карканье ворон. От этого давно засохшее сердце Наруто дёргается. — Подглядываешь, ублюдок…