Удиви меня

Когда Хината сдохла на экзамене от руки брата, он не удивился. Как шавка. Впрочем, это лучше, чем снова родить жертву инцеста. В этом мире все какие-то… другие. Слабые, отвратительные. Чужие. Более чужие, чем те, кого он выпотрошил своими руками когда-то в прошлой жизни. Хотя казалось бы, все так же. Только четвертый вместо третьего втирает что-то про Волю Огня, которую сам же в гробу и видел. Смотрит на детей, которые еще не понимают, что отправлены на экзамен для подпитки всеобщего тщеславия. Как свиньи на убой. Наруто проносится мимо событий в абсолютной тишине, теряя грань пространства и времени. Нет ни звона, ни образа Итачи, ни привычного зова хвостатого рассудка. Абсолютная тишина и вырываемые друг за другом ногти. Хината рядом за партой. Смотрит и отшатывается от крови на пальцах. Последние крупицы уверенности исчезают вместе с последним ногтем блондина. Тошнота подступает к горлу, а глаза утыкаются в листок перед глазами. Ибики пахнет страхом. Не чужим — своим. Наруто чует его запах и будто бы снова оказывается в цепях. Он впервые осознаёт, что в памяти всегда был не запах Ибики или его инструментов. Это был запах самого Наруто: моча, смешанная с кровью и гнилью. Ибики говорит, давит, ломает голосом, создаёт атмосферу, в которой каждый начинает предавать себя заранее. Наруто смотрит на него и чувствует вспышку злости, липкую, старую, почти детскую. Подвал. Цепи. Просыпаться и не понимать, день это или ночь — в перерыве между этапами его снова вернут туда. Папаша боится позора перед другими деревнями. Ибики говорит о провале, о наказании, о риске навсегда остаться генином. Сакура дрожит: боится, хочет уже поднять руку и навсегда уйти из этого ада. Спрятаться подальше, хоть под юбкой ненавистной матери. Но еще больше она боится демона, который оборачивается к ней с безумным взглядом и одними губами шепчет: — Убью. Сакура так и не осмеливается уйти. Перед воротами леса смерти она понимает, что не зря взяла с собой запасное белье. После событий на мосту ее преследует бессонница, красные глаза с вертикальным зрачком и цистит, выворачивающий мочевой пузырь. Наруто же наслаждается моментом. Смотри на Саске в синяках и с розоватыми от напряжения глазами, на Сакуру, от которой несет чем-то странным. Мочой? Но он быстро отвлекается на запах разложения, мокрой листвы и тот самый тяжелый воздух, в котором слишком много чужого дыхания и слишком мало жизни. Лес смерти для него как отдушина в этом мире. Он смеется, перепрыгивая с ноги на ногу, кусает губы до крови и бьется лбом о ворота. Быстрее хочется кого-нибудь убить. Первая команда, которую они встречают, не выглядит врагами. Они выглядят детьми, которые слишком рано поняли, что назад дороги нет. Один делает ошибку — маленькую, почти незаметную, — и Наруто реагирует раньше, чем успевает подумать. Удар выходит грубым, неправильным, с недостаточной силой. Слишком слабое тело. Но кость трескается сухо: даже этой силы оказалось достаточно. Наруто смотрит на это с тем же выражением, с каким смотрят на насекомое, случайно раздавленное ладонью. Сакура за его спиной перестаёт дышать. Саске не вмешивается. Его душит зависть. Он хочет такой же тяги к убийствам. И силы. А Наруто вообще ничего не чувствует, кроме раздражения от того, что внутри по-прежнему пусто. Блять, Курама. Время начинает распадаться. Дни теряют границы, события смешиваются, лица стираются. Иногда он ловит себя на том, что не помнит, сколько было столкновений, сколько раз они бежали, сколько раз он останавливался, чтобы кунаем перерезать горло очередному сопляку. Он уже жил это. Уже видел. Ноги сами несут в нужные места. В какой-то момент он слышит отчаянный плач Сакуры и стоны боли Саске. Наруто чувствует болезненное жжение в шее, достающее до глубин души. Наруто плачет и истерически смеется и кричит на пролетающую мимо серую птицу: — Покаркай, мразь! Они оба теряют сознание. Когда Наруто приходит в себя: чувствует сухость во рту и липкую корку крови на подбородке. Он проводит языком по зубам, проверяя, на месте ли они, потом медленно садится, будто тело чужое и нужно заново договариваться о каждом движении. Башня пахнет иначе, чем лес: меньше разложения, больше пота, антисептика и той странной смеси облегчения и страха, которая появляется у людей, когда они понимают, что выжили. Пока. Саске сидит у стены, бледный, с застывшим выражением, будто внутри что-то продолжает происходить, но уже без зрителей. Метка пульсирует под кожей, и Наруто чувствует это как на себе — как если бы под тонким слоем плоти шевелился рой ядовитых сороконожек. Сакура между ними, слишком напряженная, слишком внимательная, как человек, который боится даже моргнуть, чтобы не пропустить момент, когда все снова пойдет не так. Бои ломают души. Наруто тоже сломался когда-то, но понял это только после того, как потерял свою. Добровольно отдал в лапы Шинигами в обмен на безразличие. Но со смертью шутки плохи — безразличие напрямую ведет к трупам бывших товарищей и лужам крови и рвоты на собственном полу. Кто-то пытается доказать, кто-то защищается, кто-то цепляется за шанс выглядеть сильнее, чем есть. Кости трещат громче, чем слова, и Наруто ловит себя на том, что ждёт именно этого звука. Он стал маркером реальности. Вместо голоса Курамы. Ли выходит и ломается красиво, как уже ломался раньше — до предела, дальше предела, туда, где тело начинает предавать, но воля ещё нет. Наруто смотрит без прежнего восхищения. Он видит другое: сколько в этом отчаяния. Сколько в этом попытки доказать, что боль имеет смысл. Песок Гаары движется лениво и безжалостно. Это почему-то кажется Наруто самым притягательным из всего, что он видит. На секунду джинчурики пересекаются взглядами. Блондин оскаливается. Облизывает губы в предвкушении. Раз-два-три, Гаара, умри! Киба шумит. Шино молчит. Темари режет воздух как ветер перед штормом. Кто-то плачет после боя в коридоре, думая, что его не слышат. Наруто слышит. Ему всё равно. Когда выходит Хината — уже поздно что-то чувствовать. Слова Неджи, тон, которым люди оправдывают жестокость, аккуратные, выверенные удары. Наруто смотрит так же, как смотрел в лесу на своих жертв — фиксируя процесс, не вмешиваясь, не ожидая другого исхода. Он не отворачивается. Воспоминание не всплывает, а врезается, как заноза, прямо в мозг. Дрожащие руки и голос, взгляд снизу вверх, слишком тихий. Хината стоит рядом, говорит что-то несмело, а он смотрит мимо — на Сакуру, на чужое лицо, на ту версию себя, которая всё ещё верила, что если достаточно стараться, тебя выберут. Наруто никогда не любил Хинату, но на девятый день пыток он вспоминал о ней и любви, которую мог получить. Еще раз он вспоминал о ней перед тем, как раздавить глазные яблоки Саске после мучительной смерти Сакуры. Шлюхи из прошлой жизни. Он не помнит, как двигается. Тело подпрыгивает само. Руки находят тоненькое горло раньше, чем он успевает подумать. Сакура даже не успевает понять — только резкий вдох, пальцы вцепляются в его запястья, глаза расширяются, и в них появляется тот самый страх, который он уже видел слишком много раз. — Из-за тебя, — шепчет он сначала. Потом громче. — Из-за тебя. Голос ломается, превращаясь в крик, в нос ударяет резким запахом аммиака. Сакура сломана окончательно. — ИЗ-ЗА ТЕБЯ! Желтая молния появляется внезапно. Наруто снова оказывается в цепях. Запах подвала не меняется никогда. Камень, старая кровь, влага и тот самый оттенок унижения, который невозможно перепутать. Наруто сидит, опустив голову, смотрит на запястья и думает о том, как выгодно быть сыном Хокаге. Система аккуратно обойдёт проблему. Сын Хокаге не может не пройти. Он громко смеётся, пока смех не превращается в схлипы, а потом — в кашель. Очередной бой на финальных ломается на середине — что-то идёт не по плану, и Наруто чувствует возбуждение: контроль исчезает. Можно развлечься. В лесу всё проще. Нет толпы, нет ролей, нет необходимости притворяться, что это экзамен. Есть только два состояния — двигаться или умереть. Песок Гаары давит тяжело. Наруто двигается, но чувствует, что смерть дышит ему в затылок. Чужие эмоции снова царапают череп изнутри. Это мое наказание? Удары становятся тяжелее. Рычание тануки громче. И тогда возвращается звон. Слишком громкий. Наруто замирает на долю секунды — и этого достаточно, чтобы песок сомкнулся сильнее. — Отлично, — хрипит он, смеясь. — Вот и всё. Звон режет сильнее. Появляется призрак Итачи. Он стоит слишком близко, слишком чётко, и самое неправильное — он плачет. Песок давит на грудь, на горло, вдавливает в землю, и дыхание превращается в короткие, бесполезные попытки схватить воздух, которого уже нет. — Не смотри так… не смотри так… нет, нет, нет… Голос ломается, слова путаются, превращаются в бессвязное шептание. Казалось бы, не его, а того, кто жил в этом теле раньше. — Прости меня… прости… нет… не смотри… Шукаку уже здесь. Огромная лапа появляется в поле зрения. Она задерживается у горла на секунду и протыкает горло насквозь. В следующую секунду Наруто открывает глаза и смотри на демона красными глазами с вертикальным зрачком. Дыхание возвращается рывком, вместе с грубой, яростной силой, которая вырывается изнутри, ломая песок. — Очнись, сопляк! — рычит Лис. Втаптывая в его же песок ошметки мозгов Гаары, Наруто чувствует радость от встречи со своим демоном. За телом джинчурики однохвостого никто так и не придет. Некому. Где-то вдалеке последний Учиха направляется к долгожданной силе. Наруто понимает, что не чувствует его боли. — Кажется, мы полностью заняли это тело. Поздравляю. Блондин улыбается во все тридцать два и представляет, с каким удовольствием раскрошит череп Саске и расковыряет его плоть кунаем. Снова. Минато хитер и умен. Избавиться от вездесущего старика и найти союзника в обмен на ненавистного отпрыска проклятого клана? Это даже слишком дешевая цена победе. На похоронах Третьего он скрывает улыбку под шляпой Хокаге. Ещё одна фигура сошла с доски. Мир не остановился. Никогда не останавливается. Курама снова молчит, но Наруто чувствует его присутствие. Он давно не чувствовал этого. Радость. Минато смотрит внимательно, выверяет каждую паузу, будто разговаривает не с сыном, а с монстром, который может выйти из-под контроля. — Ты понимаешь, что произошло. Наруто неискренне улыбается, почти оскаливается. — Конечно. Все умерли, все делают вид, что это часть плана, и мы идём дальше. Во имя Воли Огня. Минато не реагирует на сарказм. Только усталость на секунду становится заметнее. — Тебе нужно время. И контроль. Наруто чуть склоняет голову, будто всерьёз обдумывает предложение, а потом усмехается — мягко, почти послушно. — Буду хорошим мальчиком, па-по-чка. Обещаю. Никого не трогать, никого не душить, не ломать деревню раньше времени. Пауза. — Тренироваться, восстанавливаться, слушать старших. Всё по инструкции. Минато понимает, что это насмешка. И всё равно принимает. Потому что другого варианта нет. — Мёбокузан, — говорит он. Наруто кивает сразу. Не спорит. Это подозрительно легко. — Отлично. Подышу воздухом, поговорю с жабами, попробую не умереть. Звучит как отпуск. Когда он разворачивается, Минато впервые за разговор делает движение — почти незаметное, будто хочет остановить, сказать что-то ещё. Но не говорит. Может, стоило обратно в подвал? Переброс на Мёбокузан ощущается слишком знакомо. — Ты стал спокойнее, — говорит лис. — Я устал и не понимаю, где Я, — отвечает Наруто. Отголоски своих-чужих эмоций стучат в висках. Он отмахивается от них, от звона, прогоняет образ Итачи. Упивается радостью от возвращения Лиса. Во время тренировок ему мерещатся взмахи черных крыльев. По ночам он видит трупы бывших товарищей, красные облака и собственные пальцы, безобразно переломанные. В Конохе Сакура остается наедине со своими кошмарами. Не такими, как у Наруто или Саске. Ее кошмары живут в красных глазах — с тремя томоэ и с вертикальными зрачками. Неделя без сна доводит до изнеможения. Руки дрожат, холод пробирается под одежду, кашель сначала сухой, потом глубже, рвущий, вкус крови становится привычным. Она наклоняется вперёд, прижимает ладонь ко рту и долго смотрит на тёмные пятна на пальцах, будто пытается убедить себя, что это не её. — И что теперь? Тишина молчит, слышен только скрип качелей во дворе пустой академии. Сакура не помнит, когда перестала нормально спать. Только знает, что закрывать глаза страшнее, чем сидеть здесь до рассвета. Сакура наклоняется, снова кашляет, сильнее, чем раньше, и тихо смеётся — слез уже нет. Качели продолжают скрипеть. И никто этого не слышит.