Мне нужны твои щёчки

С визита в госпиталь прошло две ужасно длинных и сводящих Юнги с ума недели. А это значит, что уже как четырнадцать дней, триста тридцать шесть часов, двадцать тысяч сто шестьдесят минут и один миллион двести девять тысяч шестьсот секунд Мин своё собственное небо не видел. Звёзды в глазах чужих не считал и небесные созвездия из них не составлял. Но несмотря на это парень держался, мысленно всегда с Чимином, прямо в его сердце находился. И к новой встрече усердно готовился, ведь планы у него грандиозные были. Единственное, что мысли его не покидало и тревожиться изрядно заставляло, это поведение Чонгука — слишком тихим он стал; вечно в мыслях своих находился и на хёнов никакого внимания порой не обращал. Лишь к Хосоку приходил, на диван старый заваливался и бутылку за бутылкой пил, в стену пустым взглядом упираясь. Хос ещё после поездки Юнги сказал, что с младшим что-то не так, но тот тогда друга успокоил, зазря сказал не переживать, ведь мало ли что там у Гуки в голове творится. — Может, девчонка очередная, — предположил мятноволосый и обратно в свой потрёпанный блокнот уткнулся. — Не лезь к нему лучше. Пострадать иногда тоже полезно, а этому наглому ребёнку тем более. — Как бы хуже ему от этого не стало, — помотал головой старший, но к словам чужим прислушался, лезть не в своё дело не стал. С разговора того состояние младшего не улучшилось, из-за чего друзья беспокоиться уже всерьёз стали. Разговаривать с ним пытались, причину чужой тоски узнать хотели, но всё тщетно было. Гук либо молчал, либо отнекивался. Сам в собственных мыслях беспокойных варился и помощь ни от кого принимать не собирался. — Всё нормально, просто день не задался, — с грустной ухмылкой говорил и пустым взглядом в изумрудное стекло в руках вглядывался. Юнги с Хосоком даже предположить не могли, что с тонсеном их происходит. Никогда такого раньше не случалось, и поэтому ещё тревожнее на душе становилось. Но они всё же слишком давить на парня не решались, подождать ещё немного договорились, а уж потом, если что, информацию эту любыми способами вытащить себе пообещали.

***

Шестнадцатый день Юнги без его ясного голубого неба. Вместо него над головой лишь серое ничего с чёрными облаками и вечными дождями. По ночам он звёзды перестал на нём видеть, а днём яркое солнце глаза ему больше не слепит, о себе даже на секунду не напоминает. И хоть телефон глупый ему чистую солнечную погоду показывает, для Мина непрестанное затмение наступило и кругом лишь темноту после себя оставило. Он теперь только в ней живёт. До тех пор пока своё истинное небо вновь не увидит, солнечным светом ему не насладиться. Как, в принципе, и всей своей жизнью. Юнги, сгорбившись, на хосоковом диване сидит и планы все свои в блокнот записывает, малейшую деталь упустить боится, поэтому каждую новую мысль на бумагу неаккуратным почерком переносит. Постоянно что-то зачёркивает, чтобы после новые чернильные буквы написать. И так по кругу. В колонках полюбившийся последний альбом Pale Waves играет, а на столе уже третья, пока ещё полупустая бутылка стоит, своего черёда ждёт. Рядом пепельница, почти что с целой прокуренной пачкой сигарет, дым от которых всю прихожую заполонил, и иногда даже глаза парню пощипывал, заставляя того несколько раз подниматься и прохладный ветер вперемешку с дождём в квартиру пускать. Хосока сейчас в городе не было, так как он на дачу с друзьями уехал, а посему "царское ложе" его Мину в собственное управление на пару дней досталось, чему парень, конечно же, радовался неимоверно. Здесь он себя реально как дома ощущал: мыслям разным мог спокойно предаваться, о былом вспоминая и о будущем думая; по квартире кошачьими шажками бродить, в который раз её изучая; в порядок её любовно приводить, а потом этим же и наслаждаться; книги чужие с полки воровать и с ними же на груди и засыпать. В общем-то наедине с самим собой побыть только тут ему и удавалось. Теплом в этой квартире неимоверным веяло, из-за чего уходить отсюда никогда не хотелось. Меланхоличную атмосферу Юнги внезапно звук дверного звонка разрушил и парня с нагретого места подняться заставил. Он ленивыми шагами до входа дошёл и дверь нежданному гостю открыл, в глазок даже не удосужившись взглянуть. На пороге насквозь промокший Чонгук стоял, покрасневшим носом всхлипывал и опухшими, очевидно от слёз, глазами в грязный кафель подъездный всматривался. Чёрная толстовка его со всех сторон облепляла, из-за чего от одного лишь взгляда на парня Мину до неприятного мокро становилось. С надетого на голову огромного капюшона ручейками вода стекала, лицо парня задевая и под ним небольшую лужицу оставляя. Смотреть было жалко. И больно. Старший, как только младшего увидел, за сырой рукав того схватил и в теплоту квартиры загнал. За полотенцами в ванную сбегал, буквально первое попавшееся ухватил и никудышного тонсена вытирать яростно начал. — Вообще уже спятил? — причитал Юнги, мокрую ткань с Чонгука стягивая и на пол кидая. — Ты какого хера под дождём шлялся, придурок? Мозг от переизбытка мыслей уже совсем работать перестал или что? Чонгук будто и не слышал. В стену впереди себя взглядом упёрся и на чужие упрёки никакого внимания не обращал. Опять в своих мыслях блуждал. — Чонгук, блять! — не выдержал наглого игнора мятноволосый. — Что с тобой происходит? «Тэхён со мной происходит», — подумалось Чонгуку, но вслух он ничего произносить не стал. — Опять в молчанку играешь? — чуть спокойнее продолжал старший, смольные волосы при этом бережно вытирая. — Гук-и, ты же понимаешь, что сам себе хуже делаешь? Сколько уже можно мучиться, а? Ты ведь всегда такой неприступный был. Надо мной и Хосоком издевался, мол, что мы нюни постоянно разводим. А теперь что? Сам таким же и стал. — младший на эти слова губы в тонкую полоску сжал, а Юнги всё продолжал. — Интересно мне лишь одно — кто же с нашим любимым тонсеном такое сотворил? — Почему ты думаешь, что это "кто-то", а не "что-то"? — наконец подал голос Чон. — Потому что только люди могут настолько больно сделать. Гук ничего не ответил, но мысленно со словами старшего согласился. — Так что? — заканчивая вытирать младшего, спросил Мин и прямо в глаза тому уставился. Парень будто в самую душу глядел, всю изнутри её видел. — Не хочешь мне ни о чём рассказать? И Чон сдался. Собственному отчаянию наконец поддался и старшему всё как есть выложил. Про то, что годами за художником одним следил, как ненормальный все его работы собирал и в телефоне хранил, познакомиться всегда хотел. А по итогу собственноручно сломал. Парень мысли свои в конечном счёте на свободу выпустил и груз тяжёлый на ещё одного человека положил. Даже полегчало слегка. «Вот только ему-то не полегчает», — в голове постоянно вертелось. Чону о том, какой он придурок напоминало. — Ну ты и мудила, конечно, — озвучил мысли младшего Юнги под конец рассказа. Однако разочарования или упрёка в чужом голосе Гук не услышал, отчего от сердца, хоть и слегка, но отлегло. Осуждения, хоть и заслуженного, он бы вынести не смог. — Я бы на месте Тэхёна тебе врезал. И не один раз. — Я и сам не прочь себе врезать. Юнги тяжело вздохнул и головой на спинку дивана упал. Осуждать парня он не мог, ведь отчасти того понимал. Раньше сам в драки бесконечные лез, на неприятности специально натыкался, чуть что и сразу кулак в нос. В то время его все отпетым отморозком считали, даже родители на нём крест поставили, пытаться изменить его в "нормального" перестали. Вот только одного никто не понимал, а возможно просто не хотел понимать. Не от скуки люди дерутся и нарочно на других огрызаются, не для повышения своего эго или, боже упаси, своего статуса. Не по своему желанию они на людей агрессию внутреннюю выливают, а потом сами же об этом и жалеют. Всё это от глубокого одиночества, от притворного непонимания и от частого, пиздецки болезненного безразличия. Это, если так подумать, — очевидная цепная реакция организма на внешние факторы жизни в "замечательном" обществе. Просто-напросто побочные эффекты от пребывания в этом мире, ничего необычного. Юнги через это Хосок помогал пройти. А теперь Мин поможет Чонгуку. — Что ты теперь от него хочешь? — спустя пару минут молчания спросил Юнги. — Прощения? — А разве это имеет какое-либо значение? — с усмешкой над собой же произнёс Чон. — Оттого, что он меня простит, в чём я, кстати, сильно сомневаюсь, легче ему самому не станет, — парень от безнадёжности локтями в колени уткнулся и в чёрные волосы руками зарылся. — Я такой придурок, хён. Сломал то, что оберегать всеми силами должен был. — То, что ты дебил — это факт, — допивая оставшийся сидр, сказал Мин. — Но то, что ещё не всё потеряно — тоже. Гук окинул друга презрительным взглядом. — Ты вообще меня слушал?! «Я бы тебя прямо сейчас выебал, да боюсь, о кости твои порежусь», — злясь на самого себя, процитировал собственные слова парень. — Ты правда думаешь, что я заслуживаю ещё одного шанса? — Неважно, что думаю я, — звонко поставив пустую бутылку на стол, Юнги потянулся за сигаретами. — Важно то, что думает он. Чонгук только хотел возразить, как Юнги смачно затянулся сигаретой и продолжил. — Слушай...

***

Второй приезд в госпиталь по ощущениям ничем от первого раза не отличался. Всё такое же быстро бьющиеся сердце, учащённое дыхание и скачущие по телу от предвкушения мурашки. Единственное отличие — симптомы эти теперь не у одного Юнги имелись. Их двое разделяли. Мин к этому дню с самого отъезда Чимина готовился. Чтобы всё идеально прошло каждую мелочь в голове продумывал. И пусть его «идеальный план», отрицающий собственную влюблённость тонсен подпортил («Я не влюблён, хён. Я просто им восхищён!»), парень всё равно в собственные силы и идеи всем сердцем верил. Этот день лишь для них. Для него и Чимина. Изначально Мин один предполагал ехать, чтобы ему точно никто не помешал. Но помочь Чонгуку хотелось, уж слишком жалко того было, поэтому-то он его с собой и прихватил. Даже план действий рассказал. Не факт, конечно, что Тэхён этого глупого мальчишку простит, но Юнги отчего-то верить в это хотелось. Не просто ж так именно он тогда Чонгука в туалете вызвался проверить. Как только они к дому подъехали, Мин ещё раз по пунктам плана прошёлся, и убедившись в том, что мелкий всё запомнил, из чужой машины (спасибо Намджуну) вышел. В руке у парня садовые ромашки, его любимые, как оказалось, а в рюкзаке потрёпанном две игрушки - рыжие котята - одна жизнью потасканная, а другая новая совсем. Одну Юнги уже седьмой год хранит, а вторую позавчера купил. Все магазины оббегал, лишь бы такую же найти. И нашёл. Чонгук так же не с пустыми руками вслед за старшим вылез и всё внутреннюю дрожь успокоить пытался. Мысленно себя по щекам бил — хоть как-то мысли свои в порядок привести пытался. Получалось, конечно, плохо, но он надеялся. Парни к заранее открытой двери подошли и в дом максимально тихо проникли. Рядом с лестницей, два пальца вверх показывая, уже Мама Хло с добродушной улыбкой стояла, на второй этаж глазами показывала. «Значит, всё по плану» — подумал Юнги и, пожелав одним лишь взглядом удачи младшему, вверх по лестнице направился. Чон же двинул туда, где ровно девятнадцать дней назад самолично себя счастья лишил, на собственное распятие его отдав. Теперь вот и его время пришло. Юнги знает, что Чимин сейчас, скорее всего, в тоске обитает и никого видеть не хочет. Утром ему в новом визите отказали. Юнги отказал. Они поругались из-за этого сильно. Старший даже рассказать тому всё хотел: про сюрприз, что приедет, ведь как бы он мог совсем отказаться?! Но в последний момент самому себе рот рукой накрыл и тайну сокровенную не выдал. При себе оставил. Поэтому дверь чужую тихо приоткрывает и к свернувшемуся на кровати в калачик парню подходит. На закрытых ресницах у того застывшие слёзы, сёстры которых мокрые следы на щеках чужих оставили и в воздухе испарились. В ушах наушники, а музыку даже в комнате слышно. The 1975 играет. Та самая. Парень на кровать мягко садиться и солнце своё по отросшим блондинистым волосам гладит. Волосы сквозь пальцы пропускает, а такое впечатление, что самого себя через них в Чимина погружает. «Я твой! Ну же — бери не хочу!» через ласковые касания передаёт. Всего себя Чимину посвящает, пред ним словно перед Богом преклоняется, в ладошки любимые себя задаром отдаёт. Тело под ним слегка ворочаться начинает. Уже глазки, от солёной влаги слипшиеся, открывает и, видимо, лёгкие касания на себе почувствовав, быстро сидячее положение принимает. Во взгляде карамельном сначала ожидаемое удивление читается, которое через мгновение неописуемой радостью, перемешанной с восторгом сменяется. Чимин на старшего волчком одиноким кидается и по спине маленькими кулачками бить начинает. Юнги лишь того по спинке утешительно гладит, гнев чужой полностью принимает. Заслужил, думает. Удары, если их вообще можно таковыми назвать, быстро прекращаются, после себя лёгкое покалывание на коже оставив. Вместо них нежные прикосновения приходят и Юнги себе в который раз полностью подчиняют. Волчонок волка приручил. — Я думал, ты не приедешь, — наконец выдаёт младший, в чужую шею головой ныряя и запах родной всей грудью вдыхая. — Знаю, малыш. Прости. Я хотел устроить тебе сюрприз. — Дурак. Чтоб больше так не делал, — говорит строго, а сам чуть ли не плачет. — Я принёс тебе цветы, — поглаживая чужую макушку, произнёс старший. — Твои любимые. — Красные розы? Рука Юнги внезапно застыла. — Розы? — испуганным голосом переспросил он. На лице явное беспокойство выступило, а в мыслях Сокджин всеми нецензурными словами проклинался. Он же утверждал, что ромашки… Он же сам с ним в магазин ходил, лучшие лично выбирал… Юнги ведь переспрашивал, сомневался. Цветы-то далеко не самые красивые, не самые благородные. Парня, которому они предназначались, возможно, недостойные. Впрочем, как и любой другой. Но всё же… — Я пошутил, Юнги, — сквозь звонкий, словно колокольчики в поле, смех выговорил мальчишка. — Видел бы ты своё лицо! Старший чуть инфаркт не схватил, а он тут со смеху катается. 1:0 в пользу Пак Чимина. — Блять, Чимин-а, я уже реально был готов в ближайший цветочный магазин бежать. Пак цветы, повредить боясь, заботливо в руки взял и к носу поднёс. Запах любимый, домом веющий, вдохнул и тут же понял — пьедестал ароматный теперь не этим цветам принадлежит. Он его на запах ментоловых сигарет променял. — Спасибо, — нежно произносит и к губам чужим тянется. За удары так извиняется, а заодно и за подарок благодарит. Мягко и ласково, тягуче и приятно — как умеет. Всего себя в руки родные поручает. — Ещё рано для благодарностей, — слегка отстранившись, шёпотом, губы чужие тёплым дыханием опаляя, произнёс старший. После чего от парня полностью отпрянул и самодовольно добавил. — Прибереги их для вечера. А теперь наряжайся. Даю тебе тридцать минут, хватит? — И куда же мне наряжаться? — с толикой интереса и азартом в глазах спросили в ответ. — На наше свидание. Чимину даже объяснять ничего не пришлось. Он про обещание помнил, хоть до последнего и не верил. А теперь с кровати вскакивает и по комнате мельтешить начинает, по ящикам и шкафам лазая, одежду второпях подбирая. — Мне нужен Тэ! — беспомощно взвыл Чимин, держа в руке несколько блузок и штанов. — Я же не умею подбирать одежду! Пойду позову его. — Стой! — перехватив парня за локоть, остановил его Юнги. — Тэхён… Он сейчас, эм, занят. Блондин не понимающе на старшего посмотрел и руки на груди скрепил. — Занят? — Ты потом сам всё у него узнаешь, — перевёл тему Мин. — Давай лучше я тебе помогу. Чимин подозрительным взглядом мятноволосого обвёл, но спорить с тем не стал. Лишь галочкой у себя в голове отметил — «Не забыть поговорить с Тэ». — Тогда вручаю тебе всего себя, — произнёс и прямо к шкафу направился. «Уже давно вручил», — про себя подумал Юнги.

***

Тэхён не завидовал. Вовсе нет. Он прекрасно всё понимал. Потому, когда Юнги заранее оставить Чимина одного в комнате попросил, он искренне за друга и его предприимчивого бойфренда порадовался. Удачи тому пожелал. Даже улыбнулся слегка. Плакать-то нельзя было. Пусть червячок зависти где-то в подкорке сознания появлялся, он того сразу обратно закапывал и ещё большим слоем земли поверх покрывал. Не зря же зависть на втором месте в списке смертных грехов находится и худшей грешницей из всех считается. В аду за неё в ледяную воду бросают — от дурных мыслей избавляют. Вот и Тэхён к этому методу прибегнул. С тёмных прядей капли ледяные стекают, о кафельную раковину ударяются и по помещению неприятную мелодию разносят. Парень мокрое лицо вверх поднимает, на собственное отражение в зеркале натыкаясь. На него оттуда свинья со знакомыми чертами смотрит. Чёрными глазами-бусинками над ним усмехается, а потом, громко хрюкая, смехом заливается. «Я — это ты. Ты — это я». В голове набатом бьёт, мальчишку края раковины сильнее заставляя сжимать. Хрюканье с каждой секундой громче становится, всё пространство вокруг собой заполняет. А единственный, кто в туалете находится, внимание не обращает, технику дыхания вспоминает. Успокоиться пытается. Однако огромный пятачок, от смеха постоянно сжимающийся и из стороны в сторону прыгающий, Тэхёна с ума сводит. На себе весь его ненавистный взгляд фокусирует. «Я — это ты. Ты — это я». В себя Тэхён от режущей боли в правой руке приходит. На остатки зеркала перед собой смотрит, а потом и на красные ручейки, стекающие с воспалённых костяшек взгляд переводит. Опять не сдержался, понимает. Какое это уже по счёту? Кажется седьмое. Мама Хло снова будет ругаться. — Эй, — внезапно раздаётся, Тэ своей неожиданностью пугая. — Что случилось? Голос. Тот самый. В голове который не первый день звучит и о себе забыть ни за что не даёт. Обладатель его тут находиться не должен. На троне должен сидеть и оттуда твёрдым тоном смертные приговоры другим выносить. Ему-то он уже вынес. Без колебаний петлю на шею приказал повесить и сам даже рычаг соизволил потянуть. Тэхён помнит тот грубый указ и потому сейчас в оцепенении стоит. Даже повернуться не может. Неужели с повторной казнью пришёл? — Тэ, что с твоей рукой? — голос всё ближе. Аккуратными шажками к нему подбирается. Вот только откуда в нём волнение? Откуда в нём забота? Где та жестокость и чёрствость, с которой он приказы раздавал? Тэхён ещё больше напрягается. Руку окровавленную к себе ближе прижимает. Как раненый лисёнок трясётся. — Тэхён, я... — чужая рука на плечо мягко ложится, отчего другой тут же к нему разворачивается. Глаза в глаза пристально смотрит, молниями оттуда кидает и своей ненавистью парня напротив насквозь прожигает. Что он тут забыл, не понимает. И почему к нему так ласково тянется — тоже. Снова издевается? — Не прикасайся ко мне! — кричит, аж ноздри раздуваются. — Какого хера ты тут делаешь?! Мало тебе в прошлый раз было?! Или, может, игрушку новую найти не смог?! — Чону в грудь указательным пальцем тычет и, ядом в того брызгая, продолжает. — Так знай — я уже сломанный. Тобой и этим миром, блять, сломанный! Со мной уже не интересно играть будет. Так что вали отсюда! Тебе тут ловить больше нечего! Уже поигрался! — Тэ, послушай, — хватая за непривычно худую руку, аккуратно, в растерянности, начинает Гук. — Нет, блять, это ты меня послушай! — вырывая своё запястье, вновь кричит Ким. — Знаешь сколько я в этом госпитале? Нет? Я тебе скажу: полтора грёбаных года! Пятьсот восемьдесят четыре дня, если быть точным. Все эти дни я борюсь как проклятый. Хожу на общую, семейную и личную терапии. Обязательно ем каждый день сраные чипсы с корицей, от которых меня уже тошнит, но я всё равно их ем! Рисую не только танцующих скелетов, но и другие вещи, которые, вообще-то, меня не интересуют, но зато так всем будет спокойней. Зато так все будут думать, что мне лучше! Даже я за всё это время начал верить в своё выздоровление, — парень усмехается, собственную наивность ощущая, а потом с особой яростью в чёрные глаза напротив устремляется. — И тут пришёл ты и все эти пятьсот восемьдесят четыре дня выбросил в мусор! Ты, сука, снова сломал меня, хоть я и думал, что ломать уже нечего. — Тэ внезапно стал тише. Он очень устал. И усталость эта не просто в потухших глазах и хрупких костях сидела. Она была куда глубже, чем можно было бы себе представить. Казалось, он из неё состоял. Из неё и отчаяния, так ярко видном на его измождённом сером лице. Глаза его ожидаемо предательскими слезами заполнились. — Нельзя давать надежду тем, кто в ней так чертовски нуждается, а потом как ни в чём не бывало с корнем вырывать. Чонгук об этом знал. Поэтому и сделал. А теперь больше всего в жизни об этом жалеет. Чонгук ненавидит жалеть. Он не знает, чем руководствуется собственное тело, когда он плачущего мальчишку к себе изо всех сил прижимает и яростно своими губами к чужим прикасается. Тело в руках вырваться пытается, от себя оттолкнуть хочет, однако, поняв бесполезность этих действий, просто, как сломанная кукла, обмякает. Чон слепо губами продолжает водить и понимает, что остановиться не может. Не в его это силах — от сладости такой отказаться, самых счастливых секунд в жизни себя собственноручно лишить. Поэтому он ещё сильнее к себе худое тельце прижимает, будто слиться с ним желает, и с губ медленно на шею перетекает. — Почему? — безэмоционально спрашивает Тэхён, больше даже не пытаясь остановить того. — Что? — Чон тем временем шею ласково целует, любой миллиметр пропустить боится. — Почему ты целуешь меня так? — Как? — Как будто ты влюблён в меня. Чонгук замирает. Затем себе напоминает: «Чон Чонгук ненавидит жалеть». — Потому что так и есть.