After all these years

На встречу выпускников в честь какого-то там юбилея академии Фукуродани Акааши попадает практически случайно. После выпуска прошло уже около десяти лет, все контакты он давно потерял, лишь периодически листает инстаграм и лайкает подряд все посты, которые видит. Кто-то из уже смутно знакомых лиц женился, родил детей, завёл собаку и радостно на каждых фотографиях улыбается. Но они мелькают редко, чаще — коллеги, которых он видит каждый день утром серьезными, опрятными и ухоженными, а в ленте — при параде, веселыми и совсем не в порядке, соседей, которые обновляют свои профили только за тем, чтобы показать почти прорастающие в соседние квартиры побеги то ли цветов, то ли деревьев. На волейбольные новости он подписался, ещё когда этот самый инстаграм только появился, и это те профили, которые он сам проверяет с периодической частотой. Не каждый день, но часто. Видит знакомые лица тех, с кем когда-то учился, играл в одном спортивном зале, улыбался, смеялся, кричал и плакал, и сердце сжимает от тоски по всему этому живому, яркому и детскому. В волейбол он уже практически не играет, времени нет, только занимается пробежкой и ходит в зал на силовые и кардио-тренировки. Держать тело в тонусе — привычка, рефлекс Павлова, выученный с младших классов. Акааши Кейджи почти тридцать (с натяжкой, конечно, но кто не драматичен к этому возрасту), у него приличная работа с приличной заработной платой, своя квартира может не в центре Токио, но зато в тихом районе, растерял почти все контакты одноклассников, одногруппников, ведёт спокойную и размеренную жизнь, а вечером кормит очаровательную белую кошку Герцогиню (клише, но и кошка сама — клише, она злое исчадие ада, из-за которой Кейджи пару лет ходит с царапинами на руках, лице и шее) и садится смотреть аниме и дорамы. И в один из таких вечеров перед выходными, когда можно было себе позволить бутылку пива, потому что завтра можно поспать подольше, он вновь заходит на аккаунт новостей волейбола. Вчера играла местная команда, за которую он болеет, но сам матч Акааши не смотрел — был на работе, а результат узнать хочется. Тыкает большим пальцем на иконку профиля, открывая сторис и листает их быстро в поисках нужной информации. Команда в четвертьфинале, за это нужно выпить глоток и пролистать дальше. Дальше результаты игры лиги другой страны, фотографии в качестве отдыхающего мирового волейболиста, улыбающийся Бокуто-сан, уведомление о спец. репортаже именитого корреспондента, отрывок из ново–, «Бокуто-сан», –стей телевидения. Кейджи судорожно перелистывает на две истории назад и чуть не задыхается от этой яркой улыбки. Фотография подписана как «ВОЗВРАЩАЮСЬ В ФУКУРОДАНИ, ХЭЙ-ХЭЙ-ХЭЙ!» Именно так, капслоком, жирно, громко и неожиданно, как всегда он делает. Акааши судорожно гуглит ключевые слова «Бокуто Котаро» и «Фукуродани», узнает, что в воскресенье встреча выпускников в честь юбилея академии. Отзванивается начальнику, берёт отпуск за свой счёт на два дня (понедельник и вторник), всучивает недовольную Герцогиню с несколькими купюрами иен в руки соседской девочке и в субботу утром уже едет домой. Рука выше запястья чешется, и Кейджи привычно расчесывает по дороге незажившие царапины, чертыхаясь от появившихся капель крови. Он нервничает. Звонит родителям, и те встречают его у станции, обнимают и расцеловывают в обе щеки, опять причитая, что он похудел, — «мам, я слежу за своим весом, он такой же, как в прошлый раз, да, я хорошо питаюсь», — что звонит редко, а появляется и то реже, «какой смысл жить в одном городе и видеть сына раз в год?». Кейджи выдыхает, улыбается виновато, клянется звонить, приезжать чаще и знает, нет, не будет никаких чаще. Потому что работа, потому что устает, потому что не хочет. Его комната — кладезь воспоминаний, мёртвым грузом висящая над душой, хлам из медалей, грамот и наград, как будто из прошлой жизни, лица некогда друзей, смотрящих на него будто с укором с совместных фотографий. Кейджи на них другой, амбициозный, будто окрылённый, маленький и наивный. Мать расспрашивает за ужином про его жизнь, говорит, что хочет видеть его счастливым, а когда жена и дети. И Кейджи стыдно признавать, что его жена — работа, а ребёнок один — вредная кошка с именем, которое ей не идёт. А счастье его размылось в череде прошедших лет. Кровать, в которой он спал, будучи ещё шестнадцатилетним школьников, прятался под одеяло и читал с фонариком новый выпуск Джампа, ему сейчас очевидно мала. Ноги торчат, и Акааши приходится поджимать их ближе к груди, почти задыхаясь от того, как его мир тогда был огромен и как сейчас он ему мал. И проваливаясь в сон после изнурительного дня, Кейджи представляет, что ему снова шестнадцать, а завтра с утра перед уроками тренировка, и когда Бокуто-сан опять что-то учудит, то разбираться, конечно, будет он, ведь это их горе-капитан и ас. Бокуто Котаро — громкоговоритель и пекло жарче Хинаты Шоё, он — гравитация, чью силу никто не может преодолеть, и Акааши не удивляется, обнаружив в актовом зале Фукуродани вокруг него толпу. Он — гвоздь программы, вечера, всей академии. Кейджи же проходит почти незаметно внутрь, кланяется и улыбается знакомым лицам (некогда семпаи, кохаи, преподавательский состав, черт, ненавистный учитель классической японской литературы всё ещё работает), подходит к шведскому столу и берёт бокал игристого, раздумывая, зачем же он сюда вообще приехал. — Акааши! Вот зачем. Во взгляде Бокуто-сана удивление и радость, чертовы звёзды и галактики, а у Акааши взрыв сверхновой, он вжимает плечи под тяжестью объятий Бокуто-сана и хлопает его по спине, заражаясь его улыбкой, счастьем и энергией, подпитывается энергетическим вампиром, и ведь действительно чертовски рад его видеть. — Здравствуй, Бокуто-сан, — тихо смеётся он и пытается отстраниться, все ведь смотрят, но Бокуто сжимает его ещё крепче, даже чуть приподнимает над землёй и только после отпускает. — Я не знал, что ты придешь, это так здорово. Здесь и другие парни, эй, тащитесь сюда, смотрите, кто приехал! Акааши сам не знал, что приедет, это для всех, и для него в первую очередь, сюрприз, но позволяет себе поплыть по течению, по которому его ведет неостановимый поток Бокуто Котаро. И ведь действительно, будто в школьные времена, только они лишь стали старше лет на десять, выше, крепче, и Акааши определённо точно не залипает на мощные плечи Бокуто-сана, нет. После торжественной части, наконец, объявляют фуршет, хотя стол уже до этого почти ополовинили, но академия не поскупилась, и напитки с закусками пополняются с завидной регулярностью. Акааши отставляет в сторону то ли четвертый, то ли пятый пустой бокал, шумно выдыхает и отчаянно хочет на улицу. Становится слишком душно и слишком громко, голова отчего-то гудит, потому он незаметно отстает от образовавшейся компании и идёт наружу. Ноги сами ведут его даже сейчас не забытой дорогой к спортзалу, он останавливается у клубных комнат и садится на лестницу, опуская голову меж рук. В ушах — громкие крики болельщиков, скрип кроссовок по полу, удары мяча, тихие сосредотачивающие выдохи, на ладонях — привычное ощущение мяча, огрубевшие мозоли, теплое прикосновение к тыльной стороне– Последнее оказывается реальностью, Акааши поднимает голову и видит, кто бы сомневался, Бокуто-сана, который сжимает зачем-то его ладонь и снова улыбается, улыбается так ласково, ярко, ослепляюще, что Кейджи жмурится и улыбается в ответ. Потому что с Бокуто иначе никак. — Бокуто-сан, — тихо проговаривает он, пропуская удары сердца, всё в этом месте бередит старые раны, пробуждает неясные воспоминания, причиняет боль. После стольких лет. — Кейджи. У Кейджи сердце больное, израненное, оно всё — не его, а– — Котаро. Каждый выдох через силу, каждый слог через забытое ощущение имени на языке и губах. — Как ты? — Котаро присаживается рядом на лестницу, а Акааши чертовски слаб, потому что прислоняется к плечу, наклоняет привычно голову и тихо фырчит. — Голова болит. Не надо было так много пить. Я пьян, охмелён, но не вином, а тобой, твоим запахом, твоим ощущением, твоим тихим Кейджи, ведь я всегда был тво– — Отдыхай. Акааши чувствует на лбу легкое прикосновение губ и замирает, останавливается вместе с сердцем, планетой, чертовой вселенной, которая сейчас отражается в глазах Котаро. Он тянется вперёд сам, ловит родные и любимые губы в поцелуе, закидывает руки на, господи, эти плечи и всхлипывает, сдерживая себя, чтобы не начать рыдать на груди у Бокуто. Котаро целует его медленно и нежно, успокаивая его порыв, сердцебиение и дыхание, кладёт руки на бока, так привычно поглаживая и сжимая. В ладонях Бокуто вся сила и мягкость этой вселенной, и это так, черт возьми, восхитительно. — Почему? — Кейджи выдыхает в губы, жмурится и отстраняется, всматриваясь в солнечные лучи в глазах напротив, и не против к чертям сгореть в них. «Почему ты ответил мне?» «Почему заботишься?» «Почему всё ещё смотришь на меня, как на восьмое чудо света?» «Почему ты всё ещё.?» — Почему ты прощаешь меня, я ведь бросил тебя по… дерьмо, по смске, не объяснив буквально ничего, а ты заявляешься сейчас, смотришь на меня этим взглядом, по-че-му, Котаро? — Акааши дышит тяжело, смаргивая непрошенные слезы, шипит озлобленно и действительно не понимает. Ведь он просто… Идиот, который не сумел вынести расстояния и обрёк себя на ещё большее протяженностью в долгие десять лет. Они с Котаро начали встречаться перед национальными во втором году обучения Акааши. У них был год притирки друг к другу, узнавания, зарождения этих нежных юношеских чувств, чтобы от радости победы зажать их аса между этой лестницей и стеной и отчаянно-радостно поцеловать, с таким восторгом осознавая, что его не только не отталкивают, но и принимают. Потом была неловкость, отводимые взгляды, прикосновения украдкой и, — бляяять, — первый, неуклюжий, стыдный, неумелый минет в его жизни. Потом были бесконечно интимные и только между ними «Кейджи», «Котаро» и зацикленные «люблю» и «обещаю, мы всегда-всегда будем вместе» между губами. Не всегда. Их отношения не закончились громко, бурно, на эмоциях. Просто в один момент Акааши проснулся и понял, что больше так не хочет. Не хочет этих «не смогу приехать, сборы», «неожиданный матч», «тренер заставляет идти с командой отмечать победу». Больше не хочет просыпаться и видеть своего парня только на фотографиях. Не хочет желать почувствовать вкус его поцелуев, слышать его хриплых стонов, его вымученное, но с обязательной улыбкой «Кей-джи» на выдохе. Он устает бесконечно ждать, пока его галактика вертится в других вселенных. А Акааши хочет всё себе, всего — себе, чтоб без остатка и никому-никому-никому больше. «Давай расстанемся». Точка невозврата. Точка отсчёта. Звезда погасла, опускайте занавес. «Пользователь добавлен в черный список». В черный список его сердца, его жизни, его телефона. Идиот. Словарь синонимов, найден один подходящий результат — Акааши Кейджи. — Я скучал, Кейджи, — тихо и хрипло отвечает ему Бокуто на выдохе, и Кейджи устает бороться и пытаться понять, забыть, он тонет в этих невероятных глазах, в которых видит ту же боль, что видел каждый день в своих, и хочет только познакомить Котаро с Герцогиней. — Давай сбежим, Котаро, только ты и я. Его вредная кошка оставит на его дурацком лице дурацкую царапину, а он сам — на его спине и много, под формой их не увидят. Бокуто кричит «Давай!» и бежит первым на станцию, Акааши догоняет его позже и громко смеётся, потому что два взрослых мужика бегут, чтобы успеть на последний поезд, а сзади остается их альма-матер, спортивная сумка Бокуто в раздевалке Фукуродани, рюкзак Акааши на ставшей ему маленькой кровати и все их юношеские мечты, драмы, максимализм и ошибки. Вещи они заберут через день, а впереди у них долгая ночь и утро понедельника, впервые за эти года не ненавистное. Но пока — всего лишь дорога до метро, шум в ушах от ветра и задыхающиеся от смеха они. Повзрослевшие слишком поздно мальчики с волейбольной площадки. Капитан и его связующий. Вице-капитан и его ас. Его Котаро и его Кейджи. Проснувшись утром, Акааши обнаружит рядом мирно спящего Бокуто, улыбнётся, поцелует его в щеку и пойдёт ставить кипятиться чайник. И пока он будет готовить скромный завтрак с яичницей, проснётся Котаро, сядет за стол и так и заснёт дальше, уткнувшись лицом в свои руки. Кошку он заберёт после завтрака, которая подозрительно принюхается к неожиданному для неё гостю, пару раз цапнет по ногам, но в итоге свернётся у него на коленях и заснёт, довольно мурлыча. И Кейджи гордо подумает «это моя кошка», потому что если бы она не полюбила Котаро, он отдал бы её соседям с концами. Потому что Бокуто Котаро нельзя не любить. У них будет сложный, долгий и тяжелый разговор, не менее сложные отношения по началу, но теперь Акааши умеет ждать, хочет ждать, потому что он знает — всё не зря. Абсолютно всё не зря, когда одно «люблю» взрывает не сверхновые, а только его сердце, когда Бокуто не вселенная, но когда они вместе — весь остальной мир не важен. Он не позволит себе отпустить его. Всё у них будет хорошо. Обязательно.