After all these years

— Ну и чего ты опять приуныл? — Куроо смотрит на него с экрана телефона и взъерошивает и так находящиеся в полном беспорядке волосы. Часы показывают без пятнадцати два ночи, потому Бокуто зевает и устраивает с удобством голову на руке, держа телефон перед собой. — Думаю, куда катится моя жизнь и как к этому всё пришло, — Бокуто вздыхает и прикусывает губу. В последнее время он слишком часто об этом задумывается, гораздо чаще, чем ему хотелось бы. — Если ты свою жизнь называешь пошедшей под откос, то боюсь представить, что ты думаешь о моей, — Куроо усмехается и садится на кресло с тихим удовлетворённым выдохом. — Хорошая у тебя жизнь, себе бы не хотел, но ты же не жалуешься, — бурчит Котаро, закатывая глаза и хмуря после брови. — Ты понимаешь, о чём я. У тебя есть Кенма. — Чаще всего мне кажется, что это я у него есть, — посмеивается Куроо, и после нескольких секунд молчания его смех становится громче. — Кенма говорит, что не кажется. Котаро усмехается и тянется обеими руками вверх, разминая затёкшие мышцы. Когда он возвращает взгляд к экрану, Куроо сидит там же, внимательно смотря в его сторону, и от его взгляда Бокуто становится не по себе. — У тебя есть почти всё, о чём ты мечтал, Бокуто. Ты играешь в волейбол с лучшими игроками что по эту, что по ту сторону сетки. У тебя насыщенная тренировками и матчами жизнь. Когда мы были детьми, о таком только мечтали. Ты всё ещё надираешь задницы, так что не смей скисать, думая, что закончишь жизнь одиноко сгорбившись в тёмном углу, иначе задницу надеру тебе я. Не сомневайся, я всё ещё чертовски хорош в блоках. Куроо действительно прав. А Бокуто просто сентиментальный дурак, который поддаётся мимолётным слабостям, но в остальном не всё так плохо ведь. Очень даже всё хорошо. — Ты прав, спасибо, — кивает он, высказывая вслух свои мысли, но тут же вновь мученически стонет и роняет голову на стол. — Но всё же. Стоит ли принять приглашение на юбилей Фукуродани? А вдруг там будет– — Акааши Кейджи, твоя первая и единственная любовь. Который эгоистично и дерьмово бросил тебя десять лет назад и пропал из всех радаров, — голос Куроо звучит твёрдо и жёстко, он всё ещё не простил бывшего сеттера Фукуродани, в отличие от самого Котаро. — Не говори так про него, Куроо. — Это правда, не отрицай. — Я и не отрицаю. — Ты споришь. — И что? — Бокуто, он тебя бросил и скорее всего уже забыть о тебе забыл, а ты всё ещё сохнешь по нему, даже не зная, какой он и как сейчас выглядит. — Бокуто наблюдает за недовольным выражением лица Куроо и мысленно просит у него прощения. — Иди спать. Завтра проснёшься и решишь, стоит ли ехать. А если Акааши там будет, можешь ударить его от моего имени. Котаро кивает и прощается с ребятами, слабо улыбаясь (Куроо заставляет уткнувшегося в приставку Кенму помахать ему). Он падает на кровать, прикрывая лицо рукой, и практически тут же проваливается в глубокий сон. Всю свою сознательную жизнь Бокуто был уверен, что его будущее определенно будет связано с волейболом. С тех самых пор, когда он взял в руки мяч, сделал свои первые подачи, отбил запястье до синяков, волейбол стал его стремлением, мечтой и жизнью. Стало нормальным часами пропадать на тренировках, являясь домой только на ночёвку, ставить соревнования выше учёбы, нередко из-за этого переругиваясь с родителями. Когда в средней школе он начал показывать значительные успехи в спорте, родители смирились со стремлением сына и лишь требовали от него хотя бы немного стараний в учёбе. Но Котаро об этом знал и сам: не сдаст экзамен — учиться придётся ещё больше, а тренироваться — меньше. Так он и жил, уверенный, что ничто не собьёт его с этого пути. Наперекосяк всё пошло во втором году обучения в старшей школе. Он уже был асом команды, проблемным — да, но его уважали одногодки, признавали старшие, поэтому от новичков он ожидал восторженных взглядов и почтительных «Бокуто-семпай!». Так оно и случилось, кроме одной-единственной неувязочки. Акааши Кейджи. Первогодка показался совсем не впечатлённым. Нет, он, как и все, поддерживал его, прислушивался, но держался отстранённо и холодно. Будто ему не было дела, есть в команде чудесный, прекрасный, талантливый ас или его нет. А Бокуто было дело до произведения впечатления на этого Акааши. Куроо в ответ на его откровения назвал это умным словом «гиперфиксация», Бокуто не совсем понял, но на всякий случай тренировочный матч у Некомы выиграл, чтоб друг не делал из него идиота просто так. И довольно улыбнулся, когда Акааши похвалил его за победный диагональный. Чтобы там Куроо не говорил, но Бокуто Котаро своего всегда добивался. Акааши оказался просто спокойным, тихим и с горящими от любви к волейболу глазами. Он никогда не отказывал в дополнительных тренировках, справедливо критиковал ошибки и всегда был рядом. Котаро к нему тянуло и привязывало, неотвратно, неостановимо и совершенно окончательно. Это даже пугало, но Куроо над его страданиями только посмеялся и посоветовал посмотреть какие-нибудь романтические аниме. Бокуто посмотрел, особо ничего не понял, но когда Акааши после победного свистка обнял его крепко, судорожно выдыхая в шею, его пробрало до мурашек по спине и оглушило желанием поцеловать посреди спортивного зала, и плевать, что на них смотрело несколько сотен людей. Любить Кейджи издалека было сложно, сдерживать себя от глупостей — ещё сложнее, но глупым оказался лишь он сам. Когда через полгода Акааши поцеловал его, Бокуто один раз умер, пропустив сердечный ритм, и, кажется, не ожил, потому что ярко краснеющий и смущённый Кейджи не мог быть реальным. Но он был и нервно стискивал его пальцы в своих руках, шепча на грани слышимости «люблю». За этой первой влюблённостью, взаимными чувствами и бесконечным искрящимся счастьем прошёл его третий год в старшей школе. После выпуска у Бокуто было приглашение в один из лучших спортивных университетов, сборы и тренировочные матчи с лучшими студенческими командами Японии. Он уставал смертельно, еле тянул учёбу, и у него совершенно не хватало времени. Единственное, что его держало на плаву — это любовь ко всему, что он делал, и любовь к Акааши. Первое грело душу изнутри, служило его топливом и энергией, а второе — было покоем и умиротворением. Его личное море под луной, чьи мягкие волны-объятия уносили с собой все тревоги и волнения. Котаро не был романтиком и не умел в красивые слова, но он знал, что рядом с Акааши ему нечего бояться и не о чем переживать. Но они всё же расстались. Бокуто не был тупым, он понимал, почему. И это было то решение Кейджи, которое он принял. Однако в тот момент что-то в нём надломилось, он сам себе напоминал ребёнка, которого родители кинули в воду и сказали «плавай». А его захлестывали волны, грозясь утянуть в свою пучину, откуда не видно той притягательной луны. Его спасательным кругом стал Куроо. Именно с ним он впервые напился до беспамятства, именно ему в плечо он впервые в жизни рыдал так, как не плакал, когда проигрывал до обидного глупо. Но Котаро никогда не винил Акааши, как не винил никого и ничего. «Так сложились обстоятельства», — говорил он. «Ты слишком добрый, а Кенма спрашивает, может ли он набить Акааши морду», — писал ему Куроо. Тетсуро назвал это периодом Великой депрессии, какой мир не видел с тридцатых годов прошлого века. Бокуто не очень шарил в истории, но подумал, что он преувеличивает. У Котаро всего лишь были небольшие перепады настроения, еженедельные психотерапии и волейбол, в который он вкладывал в два раза больше сил, чем раньше. Год психотерапии прошёл, Бокуто изменился, и его больше не тянуло на уже не его море. Он нашёл свой покой в ощущении натруженных мышц, поддержке команды и шёл прямо к своей цели, края которой не видел никогда. Бокуто был вполне счастлив, но не забывал. Не забывал, когда в разговорах с бывшими сокомандниками возникало его имя. Не забывал, когда случайно видел его на чьей-то совместной фотографии в интернете. Не забывал, когда нашёл давнюю переписку. Он всё ещё его любил. Наверное, это было глупо, но его любовь больше не была юношеской страстью, а стала тем чувством, которое укоренилось в душе и которое просто было. Чувство такое же естественное, как любить родителей, как любить волейбол. Как дышать и жить. На пару лет это чувство притупилось, когда он познакомился с Ханой. Хана играла в волейбол, была одного с ним возраста, и в ней было невероятно много жизни и энергии. Они вдвоём были взрывной комбинацией, которая переворачивала тренировочный лагерь вверх дном, с ней всегда было много смеха, неприкрытого счастья и удовольствия от жизни. Им вместе было хорошо, Бокуто с ней было хорошо, и это были те отношения, в которых дружбы и понимания было в разы больше, чем романтики. Они оба слишком много времени уделяли спорту, которое являлось самой их жизнью, и Хана могла быть отличной ему парой для дальнейшей жизни. Так думал и Бокуто, когда целенаправленно заходил в ювелирный магазин. Но вышел он из него опустошённый и с пустым карманом. Консультант спрашивала много личного, интимного, восторженно ворковала о том, как любовь прекрасна и как его суженой повезло, и Котаро злился на неё, на себя, на Хану, на Куроо, который подбивал его к этому шагу. На Акааши, который ассоциировался со словом «любовь». С Ханой они расстались на следующий день хорошими друзьями и с обещанием обязательно сохранить то чувство, которое двигало Бокуто вперёд. В конце концов, она всегда его хорошо понимала. И Бокуто просто вернулся к тому, что было до неё. На юбилей Бокуто всё же решает ехать, и это оказывается лучшим решением если не за всю жизнь, то за все последние года точно. Повзрослевший Кейджи вживую выглядит ещё лучше, ощущается ещё роднее, и его объятия всё ещё его дом. Его море под луной бушует волнами, бьётся о скалы, падая на лицо солёными каплями воды, притягивает к себе зовом сирены, и Котаро поддаётся, позволяя себе окунуться в него с головой. В конце концов, после стольких лет он не отпустит Кейджи снова.